Александр Зорич 
Стальные грозы

Стальной Лабиринт – 2

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22214531
«Стальные грозы / Александр Зорич»: Эксмо; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-92098-3
Аннотация

Война с Конкордией только что отгремела и в Галактике воцарился мир. Но надолго ли?
12-й гвардейский танковый полк, в котором командует ротой гвардии капитан Константин Растов, внезапно поднят по тревоге. Задача – высадиться на угрюмом планетоиде и вместе с военно-космическими силами атаковать базу конкордианских мятежных звездолетов, которые отказались капитулировать вместе с остальным флотом. Танки Т-14 рассчитаны на бой в условиях безатмосферных планет, но еще никто не водил их в бой против звездолетов!
Выдержит ли техника? А главное – выдержат ли люди?
Но главные вопросы придут потом, когда выяснится, что враг прятал на планетоиде нечто очень важное, а к ключевым планетам землян протянули свои клешни инопланетные захватчики…

Александр Зорич
Стальные грозы

© Зорич А., 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1
Контуженый-заслуженный

Август, 2622 г. Кубинка Планета Земля, Солнечная система 
Офицер службы психологической помощи, а по совместительству доктор психиатрии с ароматной фамилией Кваснов огладил ухоженную русую бородку, водрузил на переносицу очки и, поглядев на майора Растова с мягко остывающим интересом, попросил:
– Константин Александрович, пожалуйста, сосредоточьтесь. И расскажите, что именно произошло вчера утром на Каштановой аллее.
– Я уже написал в протоколе задержания, – холодно ответил Растов.
– В протоколе – это в протоколе. Мне нужно услышать живой рассказ. Поглядеть, как вы жестикулируете. Увидеть выражение ваших глаз. Мне ведь поручено вынести решение.
– Решение?
– Насчет того, не рано ли вас… так сказать, вернули в строй. Может, следовало бы еще некоторое время… подлечиться? Отдохнуть? Я бы порекомендовал санаторно-курортное лечение. На Ардвисуре.
Кваснов – сама корректность. Растов похож на школьника, пойманного на списывании.
– Зачем «подлечиться»? Я фактически здоров, результаты анализов в норме, ничего не болит… И хотя физические показатели у меня пока восстановились не полностью, я работаю над этим каждый день. В том числе по утрам, на Каштановой аллее. Я там бегаю. Десять кэмэ.
– Бегаю – это не совсем то. Тут, мне кажется, нужна психологическая разгрузка… Коррекция…
На лбу Кваснова выступила незапланированная капля пота. И даже не особенно наблюдательный Растов понял: добрый доктор не знает, как именно лучше действовать, чтобы получилась идеальная консультация. И, поди, уже жалеет, что взял «сына самого Председателя».
– Ладно, я повторю… Итак, вчера, во время утренней пробежки, километре эдак на третьем, при входе на Каштановую аллею Центрального парка имени Чехова, меня едва не сбил мобиль «УАЗ», модель «Кунашир», расцветка «хамелеон». Он остановился в миллиметре от меня. Именно в миллиметре. О чем, я так думаю, имеется запись какой-нибудь из камер наблюдения… Это тем более возмутительно, что я находился на пешеходном переходе, оснащенном световыми ограничителями… А значит, мне должны уступать дорогу!
Кваснов радостно закивал, жестами побуждая Растова говорить.
– Да! А потом?
– Я подошел к водителю, который даже из кабины выйти не соизволил… Вытащил его, значит, из водительской двери… И три-четыре раза ударил его… Слегка.
– В какие места?
– Два раза под дых. И два раза в челюсть. Кажется, так. – По контрасту с событием, о котором шел рассказ, Растов выглядел очень рассудительно.
– Константин Александрович… Хм… Вы били водителя потому, что он проявил невнимательность по отношению к вам лично? Так?
– Нет, потому что за день до инцидента я уже видел этот траханый «Кунашир» на том же переходе. Тогда он едва не сшиб двух студенток, толстопопиков таких румяных. Те, как и я, бегали. Фигуры себе набегать пытались… Студентки его, конечно, не отделали, силенки не те… Но по матери послали знатно, я слышал!
Брови доктора Кваснова удивленно взлетели на лоб.
– Константин Александрович, а почему вы вчера милиции не рассказали про студенток?
– А потому что меня никто не спрашивал! – ответил Растов с вызовом. – Я человек военный. Привык говорить только на те темы, о которых спрашивают!
– То есть вы решили самостоятельно наказать водителя, который небрежно относился к правилам дорожного движения, так? – подсказал доктор Кваснов и занес руку над бланком.
– При чем тут «небрежно относился»?! – начал помаленьку закипать Растов. – За день до того этот тип едва не сбил двух девчонок, будущих матерей. А на следующий день – меня. Это не назовешь «небрежностью»! Так ведут себя только чудаки на букву «м» и потомственные передасты.
– Подождите, не кипятитесь, – примирительно заулыбался Кваснов. – Я просто…
– Слушайте, доктор, зачем вы все это у меня так подробно выспрашиваете, а? Не из любопытства же, правда? – Растов подался вперед всем телом и проткнул психолога взглядом, как энтомолог букашку.
Кваснов испуганно отодвинулся к стене вместе с креслом – столько напора было в растовской мимике и жестах! – и быстро заговорил:
– Мне сообщили, я должен вас аттестовать. Выставить вам оценку за психическую вменяемость. И еще одну оценку – за уровень агрессивности. Третью оценку – за адекватность… социальную. Также я должен написать вот на этом бланке, – Кваснов потряс в воздухе разлинованным листом пластика, – есть ли, по моему мнению, у вас послестрессовый синдром и насколько он выражен…
– Короче, вы думаете, а вдруг этот майор, как вчерашний фронтовик, сейчас на мирных людей бросаться начнет? Может, он контуженый?!
– Примерно так.
Некоторое время оба сидели молча – Кваснов скрестив руки на животе, Растов – уставившись в пол.
Первым нарушил тишину Растов:
– Послушайте, доктор… А вы бы что, не стали бить того водителя?
– Ну… – Кваснов огладил свою чудо-бородку и отвел взгляд.
– Не стали бы, даже несмотря на то что точно знаете: цвет «хамелеон» еще до войны запрещен? И невзирая на известную каждому школьнику истину, что на пешеходных переходах надо останавливаться? И из машины выходить, если человека едва не сбил? Что надо хотя бы извиниться перед ним, нет? – Растов весь лучился сарказмом.
– Видите ли, я, скорее всего, записал бы номер этого негодяя и настучал бы на него в милицию! Это соответствует типу моей личности.
– Ага! Настучали бы! И милиция прислала бы ему штраф! И он бы этот штраф оплатил, даже не заметив! Среди счетов за отбеливание ануса и стрижку когтей своей чихуахуа! И продолжил бы ездить дальше в той же хамской манере! Потому что с чувством собственной важности у гражданина все в порядке! И с деньгами тоже, если у него на «Кунашир» хватило! Вот вам, доктор, на «Кунашир» хватает? Говоря откровенно?
– Мне – нет… Но меня же и по визору с утра до ночи не крутят, как Куллэ.
– Его фамилия Куллэ? – оживился Растов. – И его крутят по визору?
– А вы разве не знали? Он певец! Бриллиантовый голос России! Кумир всех школьниц от Минска до Находки! «Чмокаю, чмокаю щеки твои, щеки твои», – противным козлетоном напел Кваснов. – И вот это: «Я хочу с тебя снять, с тебя снять твое платье-платье цвета мухомо-о-ра…»
Растов поглядел на доктора испуганно. «Мухомо-о-ра?»
– Вы это, не подумайте чего… У меня просто дочке четырнадцать лет. Я волей-неволей вникаю… Из-за двери по утрам доносится, – объяснил Кваснов и развернул на Растова фотографию довольной жизнью нимфетки в переливающейся рамке, что служила единственным украшением его белого как снег письменного стола.
– То-то я думаю, чего он так на педика похож, этот ваш Куллэ. Шевелюра эта серебристая, кольцо над глазом… И в милицию сразу трезвонить начал, права качать… Уверен был, гаденыш, что кто-то за него обязательно заступится… «Проявит понимание».
– Откуда Куллэ было знать, что его поколотил сын Председателя Растова? – со спокойной ехидцей заметил доктор.
И снова в комнате воцарилась тишина, плотная, как рождественский холодец.
И снова Растов был первым, кто ее нарушил.
– Послушайте, доктор… А можно, я… пойду? – с мольбой сказал майор. – У нас из роты три танка списали в заводской капремонт… Еще один на Навзаре в безвозврат ушел… В итоге, чтобы восстановиться до полной численности, мы должны принять и обкатать четыре новые машины. Этим, конечно, заведует зампотех батальона товарищ Пыж. Но я все равно должен присутствовать!
Кваснов поглядел на Растова с облегчением.
– Ну, ежели надо, то идите… Но это… вы должны отдавать себе отчет, что я вынужден назначить вам еще одну встречу в этом же самом кабинете!
– Да хоть две! – Растов обрадованно вскочил. – Буду теперь коллегам представляться «контуженый-заслуженный»!
– А вот если я назначу вам две встречи в этом кабинете, Константин Александрович, это будет означать, что я признал вас «условно вменяемым». И что я начинаю курс реабилитационной терапии, – угрюмо прибавил Кваснов.
А когда Растов взялся за ручку входной двери, заметил еще более угрюмо:
– И вот еще что… Я бы, наверное, тоже этого Куллэ отделал.

Военпсихиатру Растов, конечно, немного приврал.
Да, ему нужно принимать новые танки. Но это будет только завтра утром, 5 августа. А на сегодня его рабочий день уже закончен. И его задача – впустить в свой коттедж новую домработницу, Марию Федоровну, неотлучно сопровождаемую ее прытким универсальным роботом-уборщиком.
Причем не просто «впустить», а дать ей кое-какие указания эстетического и процедурного свойства.
И про цветы, чтобы пошла выбрала самые-самые. И про доставку из магазина особых крымских вин, и чтобы обязательно был итальянский мускатель. И про кейтеринг из ресторана «Салют», пусть все три раза перепроверит и этим рвачам в поварских колпаках перезвонит. И про новое постельное белье, атласное, цвета молочного шоколада, пусть стелит. Это белье когда-то выбрала для Растова мать, но он, конечно, поленился его даже распаковать, пользовался казенным. Но теперь уж сам бог велел…
Все это страшно важно. Куда важнее докторских аттестаций.
Потому что завтра вечером этот коттедж посетит не кто-нибудь, а Нина Белкина, любимая женщина майора Растова. Все должно быть безукоризненно, уж больно она капризная.
Тем более есть некий вопрос, который пора бы с Ниной обсудить. И даже кольцо куплено…
Ожесточенно хрустя гравием, Растов шел по дорожке быстрым шагом амбициозного молодого командира.
После войны его неприязнь к «зажравшейся Кубинке», с ее подогреваемыми унитазными сиденьями и фигурно стриженными самшитами, чудесным образом поутихла. Может, он просто привык и полюбил уют. А может, приезды Нины одухотворили этот благополучно-унылый край и сделали его чем-то вроде дальней окраины яркого языческого рая взаимно влюбленных…
Когда инструкции Марии Федоровне были даны, он почувствовал себя необычайно уставшим. «Как будто кросс в полной выкладке пробежал…»

Да, ничто не утомляло Растова сильнее, чем думы насущные о домашнем хозяйстве.
Поэтому когда на горизонте нарисовался начальник разведотдела полкового штаба Коробов и предложил майору сходить в непритязательную пивную «Морской прибой», расположенную прямо за выходом с территории части, Растов обеими руками ухватился за эту возможность расслабиться. Хотя с Коробовым, похожим на обритого налысо немецкого садового гнома, никогда особенно близок не был.
Не успели они взять по пол-литра «Ячменного колоса», как оказалось, что за соседним столиком выпивают взводные растовской роты: Ченцов, Галушкин и Осокин.
К 19.00 они уже набрались преизрядно. На основании этого Растов заключил, что ужин бравые лейтенанты, как и он сам, решили из развлекательной программы вымарать, ограничившись жирными, как ад, кулебяками из русской печи, печеным чесноком и панированным в ржаных сухарях козьим сыром.
Растов чинно ответил на приветствия взводных и воткнулся в свою кружку, ожидая, когда же Коробов, любитель расписывать под хохлому деревянные ложки, включит свою коронную пластинку: «А вот я вчера погляди, чего изобразил».
Однако вместо фотографий ложек, мисок и подносов Растова ожидала другая скучная тема: отпускная.
– Когда отпуск, Костя, не знаешь? – спросил Коробов, задушевно глядя в глаза товарищу.
– Откуда мне знать? Да и вообще, кто из нас разведка? Ты. Вот и разведал бы!
– У этих разведаешь… – вздохнул Коробов, обиженно глядя на потолок, словно именно там засели «эти», то есть начальство. – Понимаешь, мне важны даты…
– Ну, брат… Всем важны.
«Ячменный колос» отколосился как-то не совсем по правилам – он был не шибко свежим, да еще и с каким-то сладковатым, неправильным привкусом. Растов некультурно скривился и вернул непроглоченное пиво в бокал. Сделал знак бармену. Мол, что за нафиг?
А вот Коробов не привередничал – он был увлечен наболевшим.
– Костя, объясни хоть ты мне… Почему они нас в отпуск-то не отправляют? Мы же воевали? Воевали. Хорошо воевали? Да просто отлично, как по мне! Замаялись? Страшенно! Мне вон каждую ночь кошмары снятся. До сих пор…
«Ему-то чего снятся? Сидел в штабе, пока я наступление до самой столицы Навзара двигал. И пока мы Стальной Лабиринт защищали – снова же, сидел во все том же штабе… Впрочем, он же из разведотдела… Кто его знает, может, из пленных клонов секреты выколачивал… Такими методами, что теперь кошмары снятся».
Филиппики Коробова тем временем лились неостановимо:
– …И? И ну? Где результат?! Не для Родины результат – с этим-то понятно. Для меня лично! Почему бы нас отдохнуть не отправить, а рубежи пока пусть кто-то другой покараулит? Некому, что ли? Вон, полные академии желторотых…
– Думаю, тут другое, – лениво сказал Растов. – Оно, конечно, есть кому. Но командование чего-то боится…
– Чего именно?!
– Да мало ли чего! Рецидивов каких-то… Неожиданностей! Если вдруг что, они же нас долго будут из отпусков выковыривать… А молодежь им поначалу такого навоюет, что мама не горюй… Будут потери… Пресса завоет про некомпетентность и перефинансирование…
Коробов тяжело вздохнул.
Все то, что сказал Растов, он, несомненно, понимал и сам, иначе никогда не дослужился бы до начальника разведотдела. Но так уж устроены люди, что им проще жить, когда очевидность очевидного признают не только они, но и все вокруг.
Взяли еще по пол-литра – «Медового особого». А потом еще по литру. А когда в визоре началась трансляция футбольного матча, Растов, вызывающе равнодушный к футболу, написал Нине исполненное огня и муки сообщение и поплелся домой.
За спиной Ченцов с Осокиным горланили неофициальный гимн бронетанковых войск.
«Пусть враг хитер, мы во сто крат хитре-е-е!»

Утро 5 августа началось для Растова обычным порядком.
Зеленый коктейль из блендера: ботва редиса, молодая валерьяна, шпинат, черника, банан.
Витамины и лекарства – по-разному таблетированные, разноцветные, разновеликие, похожие на ягоды с пластиковых ягодных кустов.
Пробежка по Каштановой аллее и назад, в общей сложности десять километров. Пробежка вышла вялой и какой-то сердитой, «на характере» (ведь все-таки вчера было пиво!). Одна радость – Куллэ со своим «Кунаширом» на глаза больше не попадался.
Затем душ. Контрастный. «И в чем-то даже страстный», – усмехнулся Растов, вытираясь.
Завтрак всухомятку и чтение почты, по большей части околорекламного содержания.
Сообщение, отправленное Нине. Страстное чуть более чем полностью.
Нина проснулась поздно, спала плохо, жаловалась, что совершенно не хочет идти на работу и что все валится из рук.
Да, военюрист Белкина вновь работала по специальности. Возилась с офицерами так называемой ДОА – «Добровольческой Освободительной Армии». Эту горе-армию величиной в пару батальонов подлые клоны на скорую руку сколотили из пленных, преимущественно руководствуясь соображениями не столько военными, сколько пропагандистскими.
«Но они же предатели! А ты их защищаешь», – глухо ворчал Растов.
«Но они же наши, русские предатели. А значит – достойны как минимум понимания», – отвечала Нина, сама кротость.
Нине было тяжело – и морально, и физически. Редкий ее рабочий день длился меньше 12 часов. Но, несмотря на ворчание и нытье, Растов знал: он любит ее именно такой, любит этот жертвенный блеск в глазах и неукротимую готовность «во всем разобраться», любит эти глаза, глядящие с печальным вызовом.
После Нины – разговор с матерью, несмотря на ранний час уже как будто нетрезвой («со вчера?»).
«Ты представляешь, есть надежда найти Кешу! Представляешь? Поступила информация, он на какой-то планете… Глагол! Ты такую знаешь?»
«Впервые слышу».
Растов не воспринял всерьез слова матери о далекой планете с дурацким названием, где якобы нашелся Кеша. Хотя теория вероятностей вроде бы дает шанс и такому событию, отчего нет. «Она, засранка, всем его дает».
В 9.01 утра Растов уже сидел в кабинете зампотеха батальона.
Вдыхал лакомую горечь свежайшей молочно-кофейной пенки.
И слушал доклад о том, как трудно ремонтировать танки, потому что они холодные и тяжелые.

На обеде было как на танцплощадке – шумно, сложно и многолюдно.
Даже тот, кто по причине короткой командировки отсутствовал в части, старался вернуться к 14.00, чтобы не пропустить «блюдо от шеф-повара».
В этот день давали карпа с кедровыми орешками в кисло-сладком соусе – китайский кулинарный хит с многотысячелетней историей.
Аппетита у Растова абсолютно не было (чертов «Ячменный колос»!), но, как и все, против карпа он устоять не смог.
К рыбе он взял салат из пророщенной люцерны с костромским пармезаном и помидорами-черри, сбитень и тарелку нарезанного арбуза. И еще два двойных кофе. Ибо.
В тот миг, когда последняя арбузная косточка была уложена педантичным Растовым на тарелку, оставшуюся от карпа, в столовой завыла сирена и трансляционная сеть голосом дежурного по части проорала: «Боевая тревога!»
Внутри у Растова как будто сорвался с троса и понесся к центру Земли тысячетонный груз.
Вдруг ему стало по-настоящему страшно.
Ведь он слишком хорошо помнил: 9 января, когда напали клоны, их подняли по тревоге точно так же, вот в точности так…
Первым делом он подумал о Нине. «Только бы она была в безопасности!»
Вторым – о маме.
И лишь затем оформилась в холодные как мрамор слова мысль: «Снова война».
Растов встал из-за стола, утер рот салфеткой и быстро, как только мог быстро, побежал к выходу из столовой.
Таких, как он, было много. Точнее – все.

Пыхтя, Растов потрусил к боксам, где стояли танки. Бежать с набитым брюхом было не очень. Майор мысленно поругал себя за жадность.
«Все эта ваша Кубинка! Делает из бойца кишечник на ножках!»
Рядом с Растовым бежали и пыхтели его товарищи. На лицах многих читалось неверие, точнее – нежелание верить.
«Обычная тревога, вот и все. Учебная. Просто дурак дежурный оговорился, назвал «боевой». Ничего страшного».
Никто ничего не объяснял и ничего не комментировал. У Растова даже мелькнула шальная мысль позвонить отцу.
Спросить: «Пап, а что там, в государстве, вообще творится, а?»
Спросить, как он спрашивал в садике, когда, например, над Столицей взлетал арками и фланировал драконом неожиданный, по случаю чьих-то именин, фейерверк.
Но майор, конечно, выбросил эту мысль из головы. А что, если и впрямь война? Сколько человек сейчас пытаются дозвониться до всемогущего Александра Павловича? Тысяча? Десять тысяч?
Вот выскочили из боксов на танках.
Приготовились стену ломать, как это водится по настоящей боевой тревоге для «ускорения процесса рассредоточения».
Но тут – окрик все того же дежурного по части.
Мол, стену ломать – ни в коем случае! Моторы не глушить, ждать дальнейших указаний.
Затем наконец в наушниках раздался скрипучий баритон комбата Зуева.
– Нет, товарищи, это не нападение. Поступил приказ срочно передислоцироваться на планету Тэрта… Клонских недобитков ловить будем.
– Значит, все же не война, – сияя широким красным лицом, произнес Игневич.
– Не война, не война, а убить могут, как на этой вашей войне, – промолвил фаталист Кобылин.
«Эх, Нина не придет…» – подумал Растов печально.

Глава 2
Не война

Август, 2622 г. Город Синандж Планета Тэрта, система Макран 
Что думал Растов по поводу этой странной боевой тревоги?
Думал, что название планеты – Тэрта – говорит ему немногое: что-то крупное и стратегически важное в Конкордии. Но мало ли в Галактике крупного и важного?
А больше ничего не думал. Не до размышлений ему было. Ведь требовалось проследить, чтобы взводные командиры и ротный старшина Вергун впопыхах ничего не забыли: двойные боекомплекты, запчасти, топливо, провизию, воду…
Еще вспомнилось, что «рота, быстро поднятая по тревоге, не считается спавшей». Так приговаривали они в кадетстве, будучи дежурными по казарме Харьковской бронетанковой, когда приходилось среди ночи поднимать товарищей в ружье.
К их ситуации, правда, эта прибаутка не клеилась, ведь выдернули их не из постелей…
Когда грузились в войсковой транспорт «Авачинск», Растов получил ожидаемый вопрос от Кобылина:
– Ну и чего там еще начальство измыслило? Неужели десант?
– Нет, вряд ли, – сказал майор. – Нас грузят на войсковой транспорт, а это означает обычную переброску. Так что если и в десант, то не сразу.
– В каком-то смысле это плохо, – таинственно заметил Кобылин.
– Чего ж плохого-то?
– Да я вот в Египет собрался. Там меня на Синае Пехлеван ждет!
– Пехлеван?
– Ну как же! Помните кобеля собаки динго, которого я подобрал в Египте? Я его Пехлеваном назвал! Оставил его там одному надежному товарищу, Наифу Рессалину. Пока с войны не вернусь. Только собрался проситься в отпуск, а тут эта тревога!.. Как бы этот Рессалин собаку мою не выгнал…
Растов помнил ценную находку Кобылина. Конечно, никакой то был не динго… Так, в лучшем случае помесь корги с дворняжкой. Но фантазии боевого товарища следовало уважать.
– Ну допустим. А почему ты в десант так рвешься? – полюбопытствовал Растов.
– Так чтобы быстрее обернуться! Раз – десантировали. Два – мы всех убили. Три – обратно домой. Четыре – я лечу на Синай! Если все споро провернуть, в двое суток уложиться можно!
Растов одобрительно ухмыльнулся.
– Вижу, Навзарский рейд привил тебе вкус к молниеносной войне.
– Только так воевать и нужно! Не можешь молниеносно – вообще не воюй! – с горячей убежденностью воскликнул Кобылин. – Вот я сейчас читаю. – Он вытащил из нагрудного кармана замызганную книжку и потряс ею перед носом Растова. – Немец один написал, Юнгер. Называется «В стальных грозах».
– В стальных? Танкист, что ли?
– Да нет, это про Первую мировую войну. Шестьсот лет назад!
Растов наморщил лоб, припоминая.
– Так у немцев танки тогда уже были. И вроде хорошие.
– Они у немцев чуть позже появились, командир. В Первую мировую – еще не было. Юнгер этот – он в пехоте служил, ротой командовал. Ну и вот написал мемуары. Как они там воюют. С англичанами.
– Ну и как? Молниеносно воюют?
– Противоречиво. Перед атакой – трехдневный артобстрел, а потом они волнами бегут на вражеские окопы… Вот тут по возможности молниеносно, да. Но выжившие англичане косят их из пулеметов, в упор… Так что приходится падать обратно, носом в землю… А дальше как карта ляжет: иногда полку Юнгера удавалось прорвать все линии окопов, перебить всех пулеметчиков! Пойти дальше, на простор вырваться!.. А иногда останавливались прямо в первом же окопе. Ну и все, конец наступления. Продвижение вперед – триста метров. Понимаете?
– Понимаю. А позитив?
– Позитив в том, что они были очень храбрые люди. И когда все-таки атака шла удачно, то за два часа без всяких танков они могли наделать таких дел, что у англичан разбегались целые дивизии… Ну а мы-то сегодня умеем воевать получше тех немцев, верно? Вот я и говорю: хорошо бы в десант. Да поскорее.
Логику своего боевого товарища Растов все равно не понял. Впрочем, в этом был весь Кобылин.
Столица планеты Тэрта называлась Синандж.
Меньшая и лучшая половина города стояла на острове в океанском заливе. Большая и худшая – вытянулась вдоль побережья уже на континенте. Через залив были переброшены мосты, сшивающие городские половинки в единое целое.
«Авачинск» приземлился на одну из немногочисленных свободных площадок военного космодрома. По левую руку от транспорта громоздился внушительный линкор-авианосец «Суворов». По правую – тянулась аккуратная линейка однотипных фрегатов проекта «Беспощадный», рабочих лошадок военфлота.
Перед «Авачинском» серели в ряд танкодесантные корабли – «Константин Ольшанский» и еще три каких-то.
Стоило их транспорту сесть, как из «Ольшанского» на бетон выползли открытые штабные мобили-вездеходы с эмблемой военно-космических сил и покатились к ним.
Пока бронетехника покидала «Авачинск» (кто-то с нижних палуб своим ходом, а кто-то с верхних посредством грузовых кранов), навстречу мобилям вышли комполка Кунгуров, комбат-1 Зуев, комбат-2 Жевнев, комбат-3 Мирошник и еще десятка полтора офицеров комсостава, включая Растова.
Из головного мобиля выбрался здоровый кабан борцовской комплекции в форме капитана третьего ранга и с толстым портфелем в руках.
– Михаил Тенюх, – отрекомендовался он. – Командир «Константина Ольшанского», а по совместительству начальник ОДК – отряда десантных кораблей.
Танкисты тоже представились.
– Тут у нас все немножко кувырком, товарищи… – перешел к делу Тенюх. – Еще час назад я имел предписание перебросить вашу часть на другой край континента, в лесной массив возле города Тихш. Была ориентировка, что в Тихше запланирован мятеж…
– Мятеж местного населения? – уточнил Кунгуров.
– Местного, да. А выступить они должны были после того, как эскадра «Сефид» выбросит диверсионные группы и нанесет с воздуха удар по нашим опорным пунктам.
– Эскадра «Сефид»? – Комбат-2 Жевнев нахмурился. – Диверсионные группы, удар с воздуха? Так ведь капитуляция, все сдались уже давно!
– Как видишь – не все. Давай дослушаем, – предложил ему Кунгуров.
Тенюх признательно кивнул полковнику и продолжил:
– Так вот, повторюсь, планы только что поменялись. В окрестности Тихша уже отправлен другой полк, своим ходом. То ли тайцы, то ли малайцы… А у меня свежий приказ от старшего флотского начальника по системе Макран, эскадр-капитана Трифонова: подобрать комсостав 12-го танкового полка, то есть вас, и привезти на стоянку яхты «Зор».
– На борт  яхты? – попытался поправить его Кунгуров.
– В моем предписании четко написано: «на стоянку», – покачал головой Тенюх. – Так что милости прошу, занимайте места в машинах. А пока будем ехать, можете ознакомиться с ориентировкой.
С этими словами Тенюх открыл портфель и раздал всем офицерам-танкистам одинаковые синие папки.
«Жирная ориентировка какая, – испугался Растов, приняв папку, в которой на ощупь было листов тридцать, не меньше. – Да тут на полноценную войну хватит, не просто раз-два-десант-домой, как Кобылину мечтается!»
– Константин, давай с нами! – позвал его Кунгуров, занимая место в первой машине.
– Спасибо за приглашение, товарищ полковник, но, – Растов деликатно улыбнулся, – я лучше с молодежью.
– Ну как знаешь.

Ехали довольно долго – на противоположный край необъятного космодрома. Так что проглядеть выданные Тенюхом документы успели все.
Картина рисовалась примерно такая.
Первое: заотар Хабад, занимавший в Конкордии пост, примерно соответствующий русскому Председателю Совета Обороны, бесследно исчез еще в июне. Теперь он из неведомого далека вдохновляет идейно крепких клонских психов на сопротивление России и ее союзникам.
Второе: флотский командир, взявший себе псевдоним Гайомарт, этим самым сопротивлением руководит практически. Подлинное имя Гайомарта неизвестно, а псевдоним отсылает к персонажу зороастрийской мифологии, первочеловеку вроде христианского Адама. Идеологический посыл псевдонима очевиден: Гайомарт зачнет племя новых зороастрийцев, они будут лучше прежних, и они придут в мир из пламенного горнила партизанской войны.
Третье: новоявленный клонский Адам возглавляет эскадру, в которую входят авианосец, линкор, четыре фрегата и всякая мелочь. Эскадра называется «Сефид». Есть мнение, что Сефид – имя любимой женщины флотоводца Гайомарта, но это лишь мнение.
Четвертое: начиная с 1 августа, наибольшую активность эскадра «Сефид» проявляет в системе Макран. Корабли мятежников совершают дерзкие нападения на транспорты, стремятся захватить побольше люксогена и провизии.
И пятое: к эскадре «Сефид» предположительно примкнул танковый полк Корпуса Стражей Мира – клонского гибрида внутренних войск и полевой жандармерии.
– А почему, кстати, именно эта система, Макран? – спросил Растов у капитана Носурина – начальника оперотдела их полкового штаба. Капитан слыл эрудитом, как и положено оперотдельцу.
– Там в конце ориентировки написано, – не отрываясь от бумаг, ответил Носурин. – Наши думают, что мятежников привлекают крупные конкордианские корабли.
– Крупные? Я думал, они все давно затрофеены и уведены нами на Землю!
– Не все. Ряд трофеев определен в металлолом. Их сюда, на Тэрту, пригнали, чтобы на местных верфях резать. Так что тут можно и линкор бесхозный найти, и авианосец…
– Линко-ор… – протянул Растов. – Да у этого Гайомарта планов громадье!

Наконец они заехали на уединенную стоянку, отгороженную от основной части космодрома десятиметровыми бетонными стенами. Там стояла «Зор» – шикарная космическая яхта, выкрашенная в традиционные для клонов цвета: белый, оранжевый и салатово-зеленый. В конкордианской культуре они символизировали добрые намерения, солнечный свет и весеннюю зелень садов. По мнению же Растова, такое сочетание если что-то и символизировало, то давно известный факт, что у клонов глаза на жопе и они видят красоту по-своему.
Под бортом яхты были расставлены два десятка легких раскладных стульев, а также стойки с картами, проектор, звуковые колонки и кабинка со стенками из красной непрозрачной материи – вроде тех, что используются для тайного голосования на выборах в органы общинного самоуправления.
Яхта и импровизированная инструктажная под открытым небом очень хорошо охранялись. На стоянке был расставлен взвод осназа в полной экипировке и, сверх того, три пулеметных расчета.
При этом четверо осназовцев охраняли одну только «кабинку для голосования»!
– Товарищи, прошу садиться, – пригласил Тенюх.
Растову было очень интересно, как огромная фигура кап-три сможет разместиться на хлипком раскладном стуле. Но Тенюх, вместо того чтобы сесть, вышел и встал перед ними, в двух шагах от «кабинки для голосования».
– Пока мы сюда ехали, товарищи, – начал он, – я получил от эскадр-капитана Трифонова новую директиву. – Тенюх заглянул в свой планшет и как-то недоверчиво улыбнулся: – Новости, признаться, отличные… я бы даже сказал, невероятные. Оказывается, нашей разведке удалось обнаружить базу эскадры «Сефид». Поэтому назначена операция по захвату этой базы и уничтожению находящихся там кораблей мятежников. Операция получила кодовое наименование «Метель». Она будет проведена в самое ближайшее время. Погрузка вашего полка на мой отряд десантных кораблей должна начаться сегодня в восемнадцать ноль – ноль.
– Восемнадцать ноль-ноль? – переспросил полковник Кунгуров. – У меня нет уверенности, что к этому времени полк успеет хотя бы выгрузиться с транспорта «Авачинск»! Не говоря уже о регламентном осмотре техники!
Тенюх сделал понимающее лицо и энергично закивал.
– У меня тоже нет уверенности! Но я уже связался с комендатурой космодрома. Обещали подать еще семь кранов.
– Меня другой вопрос волнует, – это был комбат Зуев, непосредственный начальник Растова. – Почему для уничтожения эскадры «Сефид» и ее базы решено привлечь танковый полк?
Другие офицеры поддержали вопрос комбата одобрительным гулом.
Тенюх только того и ждал.
– А вот на этот и подобные вопросы, – с видимым облегчением сказал он, – вам ответит присутствующий здесь представитель наших разведорганов.
– Кто еще тут «присутствующий»? – спросил Растов вполголоса у сидящего слева от него Коробова. – Здесь только мы и кап-три! Или инструктаж проведет сержант осназа?
– Да чего там сержант! – Коробов хохотнул. – Автопилот яхты! Вот прямо из этих колонок!
– Здравствуйте, товарищи.
Насчет колонок Коробов не ошибся – слова приветствия раздались именно из них.
Конечно, в голос были внесены намеренные искажения, однако все равно было слышно, что он принадлежит достаточно молодому, но уже очень уверенному в себе человеку.
Этим летом таких повышенно самоуверенных молодых людей в России появился целый легион: прошедших через горнило войны с Конкордией лейтенантов и капитанов, звездолетчиков и танкистов, милиционеров и пожарников, пилотов и ракетчиков, взводных командиров и комэсков…
– Здравствуйте, товарищи, – повторил уверенный в себе невидимка, дождавшись, когда удивленные возгласы танкистов стихнут. – Сразу открою главную тайну: я сижу в этой красной кабинке, которая стоит перед вами. Мне самому это кажется смешным, но я выполняю требования Глобального Агентства Безопасности. Мои кураторы полагают, что моя внешность должна сохраняться в секрете – как и моя личность… Поэтому я должен прятаться от вас в этой штуке и вынужден использовать оперативный псевдоним Консультант.
«Да, в общем, нормальные требования, – мысленно согласился с ГАБ Растов. – Мы находимся на вражеской планете, где действует многочисленная агентура клонского сопротивления. Никакие меры секретности не кажутся в такой обстановке маразмом».
Невидимка тем временем продолжал:
– Вообще-то я пилот-истребитель, а не разведчик. Но так сложились обстоятельства, что я в последние дни пилотировал «Зор» – конкордианскую вооруженную яхту, которую вы сейчас видите слева от себя. И вот сегодня мне выпала небывалая удача: я обнаружил базу клонских мятежников! – интонации выдали ребяческий восторг говорившего. Достижение и впрямь было выдающимся, чего уж там.
«Приятный парень, – подумал Растов. – Вот только совершенно непонятно как это он, будучи якобы простым пилотом-истребителем, получил в свое пользование эту яхту? У нее же цена – заоблачная! Сто миллионов терро – влегкую! И как он вообще узнал, куда лететь, чтобы найти базу мятежников?! Откуда получил наводку?!»
– …Я пролетел на удалении сто тысяч километров от базы. Теперь мы знаем ее координаты и нам известен ее примерный вид. Что я мог – то заснял через оптику яхты. База находится на поверхности планетоида Фраский-Лед, спутника планеты Ялос в системе Посейдония.
– Первый раз слышу, – склонившись к уху сидящего одесную Носурина, прошептал майор. – Посейдония – говорит тебе о чем-нибудь?
– Абсолютно ни о чем. Могу только сказать, что это где-то за пределами официальных границ Конкордии.
– Есть, однако, одна серьезная проблема, – сказал невидимка Консультант извиняющимся тоном. – В другой обстановке флот обязательно провел бы доразведку цели звездолетами и флуггерами. Была бы составлена детальная карта с расположением всех объектов. Однако этого не будет.
Комсостав снова загудел: на этот раз возмущенно. Планировать операцию по данным одного-единственного пролета яхты? Да где такое видано?!
– Этому есть объяснение, товарищи, – поспешил с оправданиями Консультант. – Командование надеется, что мой пролет вблизи планетоида Фраский не был замечен эскадрой «Сефид»… Но больше рисковать в штабе не хотят. Боятся спугнуть клонов. В районе Фраския поработают только два наших Х-крейсера из позиционного положения…
– Х-крейсера? Космические субмарины, что ли? – уточнил у Растова Носурин.
– Ну да, – кивнул майор.
– …Ну а теперь самое главное. – Слова Консультанта зазвучали глуше и серьезней. – То, ради чего меня попросили встретиться с вами лично. Как единственный человек, который наблюдал базу воочию, именно я внес предложение использовать против эскадры «Сефид» не только корабли и флуггеры, но также и танки. В том числе самые тяжелые: «Т-14» и трофейные «Шамширы». Поэтому я должен разъяснить вам, товарищи танкисты, почему эскадр-капитан Трифонов принял такое странное, на первый взгляд, решение.
– Ставлю десять терро, – сказал Растову Носурин, – что кому-то наверху просто очень хочется увидеть нашу тяжелую технику в самых нелепых боевых условиях. А все остальное – включая якобы независимое мнение этого Консультанта, – уже подгоняется под это желание.
Растов из принципа решил поспорить.
– Даю двадцать терро, что причина уважительная, – поднял ставку он.
– …Планетоид Фраский, – продолжал Консультант, – это два небесных тела, которые вращаются вокруг общего центра масс на очень малом по космическим меркам расстоянии. Один планетоид частично покрыт ледниками и поэтому называется Фраский-Лед. Другой, Фраский-Базальт, состоит только из каменных пород. Собственное вращение планетоидов давно уже заторможено приливными эффектами. Таким образом, вращаются и обращаются они синхронно, из-за чего Фраский-Базальт всегда висит над одной и той же областью Фраския-Лед. Между небесными телами получается, так сказать, стационарное космическое ущелье.
Когда эти ученые летуны из ВКС начинали разглагольствовать об астрофизике, у Растова всегда вскипали мозги. Вроде бы и элементарные вещи объяснял Консультант, но майору было проще выиграть средней сложности танковый бой, чем вникнуть в сакральный смысл формулы «вращаются и обращаются синхронно».
– Примерно в центре этого космического ущелья на поверхности планетоида Фраский-Лед есть глубокий протяженный каньон. Его глубины хватает, чтобы в нем могли надежно спрятаться клонские фрегаты. Что же касается авианосца и линкора, то их, скажем так, выдают торчащие уши. Их-то мне и удалось обнаружить… Но самое главное, что космическое ущелье клоны очень плотно заминировали и прикрыли множеством установок противокосмической обороны. Получился своего рода форт. Его стены состоят из минных полей, а непрошибаемой крышей служит Фраский-Базальт. Если атаковать этот космический форт в лоб, военно-космические силы понесут большие и ничем не оправданные потери.
– Позвольте, товарищ… Консультант! – не выдержал полковник Кунгуров. – Но чем же в описанной ситуации помогут танки?! Ведь десантные корабли столь же легко подорвутся на минах, как и боевые флуггеры! А жертв будет несравнимо больше!
– Все дело в том, товарищ полковник, что танки можно высадить на безопасном удалении от минных заграждений. После чего они прорвутся внутрь клонского оборонительного периметра, который я образно назвал «космическим фортом». Там танки обнаружат и уничтожат тяжелые зенитные ракетные комплексы. А это уже позволит военно-космическим силам приступить к полномасштабному тралению минных заграждений в ущелье между планетоидами.
– Похоже, деньги ты мне проспорил. – Растов победительно улыбнулся Носурину. – Так его послушать, танки действительно нужны!
– Формально ты прав, а фактически флот все равно мог бы обойтись без нас, – с самой кислой миной ответил тот, доставая бумажник. – Это вопрос лишней сотни флуггеров. Тут чьи-то личные амбиции. Может быть, даже нашего комдива.
«Теперь я знаю, как выглядит образцово-показательный, стопроцентный зануда», – подумал Растов и принял от Носурина двадцатку, испытывая удовлетворение некой особой природы.

Глава 3
Операция «Метель»

Август, 2622 г. Плацдарм «Топаз» Планетоид Фраский-Лед, система Посейдония 
Высадка прошла как на показательных учениях, – без сучка без задоринки.
– Нет бы и на Навзаре так, – проворчал мрачный как похоронка Игневич. – А то сами помните…
Ему не ответили. Что тут сказать?
Растов, который непрерывно ждал опасного подвоха, все свое внимание направил на поиск противника. Но засыпанная разнокалиберными валунами и заставленная грядами ледяных столпов поверхность планетоида сегодня была столь же безжизненна, как и миллиард лет назад.
Над головой нависала темная твердь планетоида Фраский-Базальт. Парный к Фраскию-Льду, он действительно, казалось, висит совсем-совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Так что «космическое ущелье», о котором толковал секретный пилот, не было фигурой речи…
Изучив переднюю полусферу, Растов машинально бросил взгляд на экраны заднего обзора. На них безмолвно и страшно разворачивалась необоримая танковая мощь Российской Директории.
Чрева танкодесантных кораблей «Константин Ольшанский», «Иван Рубан» и «Виктор Леонов» исторгали все новые и новые машины.
По правую руку от роты Растова урчали тяжелые бронетранспортеры подполковника Мирошника и «Т-10» комбата Жевнева. По левую – разведрота родного растовского батальона. За ней сторожко поводили из стороны в сторону орудийными стволами «Протазаны» и «Кистени» зенитного дивизиона, а также «тэ двенадцатые» второй роты.
Пресловутых «Шамширов» подполковника Чадовича поначалу было не видать.
Растов знал, что «Шамширы» – по плану высадки – идут третьим эшелоном. Но почему-то был уверен, что эти приметные гиганты уже высадились и теперь вызывающе возвышаются над приземистыми серыми амбарами десантников-героев «Ольшанского», «Рубана», «Леонова». Однако командование не спешило светить перед клонами свои козыри. «И потому – дуля вам, а не «Шамширы»…»
– Растов, доклад! – Это был запрос сверху, от комбата Зуева.
– Говорит «Динго»! – ответил Растов с нажимом, как бы призывая комбата к дисциплине радиообмена. – Высадились штатно, все коробки в норме. Готовы действовать.
– Как самочувствие движков?
Комбат задал вопрос не ради пустой формальности. Большинство русских танков, конечно, было рассчитано на действия в условиях безатмосферных планет. Но адаптированный из корабельной силовой установки двигатель МТД-5, поставленный на сверхтяжелый «тэ четырнадцатый», без постоянного притока атмосферного воздуха (или корабельного окислителя) работать, гаденыш, не желал.
Роте Растова оставалось полагаться на емкость аккумуляторов – да, беспрецедентную для бронетехники, но нет, не бесконечную.
С точки зрения тактики танковых войск Растов имел «горючего» лишь на три часа боя. А потому – расчетно – на сто восемьдесят первой минуте должен был встать вмертвую, как Золушкина карета из тыквы в 24.01 по сказочному времени.
Ну а комбат Зуев, как свойственно заботливому отцу-командиру, был склонен это обстоятельство еще и драматизировать, распространяя сомнения на все аспекты подвижности «тэ четырнадцатых».
«Еще один контуженый-заслуженный…»
– Да все нормально, – успокоил комбата Растов. – Танки едут, электроника пищит. Дайте в руки мне баян, я порву его к… диким кабанам.
Танкисты загоготали, этих два раза просить не надо.
Хотя все горели желанием порвать баян немедля, еще десять минут пришлось прождать на исходном рубеже.
Батальон средних танков «Т-10» – самый многочисленный в полку – разворачивался из ротных колонн долго, с неумелостью новобранцев, хотя и был укомплектован тертым-катаным, опаленным войной личным составом.
Сказывались скверные динамические свойства местного реголита, перемешанного с инеем. Смесь была одновременно и податливой, и вязкой, и скользкой.
Кошмар танкиста!
Собственно, именно по причине реголитово-ледовой каши командование притащило на Фраский левитирующие «Шамширы».
Там, наверху, посчитали, что в крайнем случае, даже если не пройдет вся прочая техника, эти исчадия клонского военпрома как-нибудь уж долетят до каньона Удав – используя свои дейнекс-камеры, позволяющие полностью нейтрализовать силу тяжести и свободно левитировать.
И если даже «Шамширы» не всыплют клонам по первое число, то хотя бы напугают их.
А ведь главная задача дня для 12-го танкового полка формулировалась именно так: выкурить конкордианские корабли из каньона. Заставить их взлететь, покинуть насиженное укрывище. А там уже свое тысячетонное слово скажут линейные корабли и торпеды флуггеров военфлота…

Пока «тэ десятые» полировали реголит, разведка щедро насыпала ротным гигабайты информации.
В числе прочего, из полученных данных следовало, что между кратерами Лесбия и Незванова проход свободен, а противник – не наблюдается.
Был и сюрпризец: многометровые расселины, змеящиеся по ледовым плато и реголитовым такырам планетоида согласно давней записи Астрографического Реестра, не только пережили минувшие двести лет, но и преумножились, утроив свое число! По крайней мере, здесь, между зоной высадки «Топаз» и каньоном Удав.
– Вывод: старые карты можем засунуть себе в… нагрудный карман, – вздохнул деликатный Лунин, бессменный заместитель Растова еще с навзарского десанта.
– Пока север с югом не поменялся, воевать можно и по старым, – рассудительно заметил Помор. – Мы же не артиллеристы, не ракетчики.
– Главное, что ледник Копченый на месте, – заметил Растов.
– И что нам с него? – поинтересовался Игневич. – Такую копченость на бутерброд не положишь!
– А то, что по нему пойдут «Шамширы». Как и планировалось. А значит, у нас нет вопросов с операционным направлением: наша рота двинет параллельным курсом по вон той закраине! – Растов шевельнул лучом лазерного дальномера-целеуказателя, мазнув по обрамляющему ледник «поребрику» из валунов.
– Также обращаю ваше внимание, товарищ майор, – вмешался Лунин, – на важнейшие из свежих разведданных.
– Ну-ну.
– Во-первых, информация по крупным кораблям клонов подтвердилась. На месте и линкор «Камбиз», и авианосец «Севашта», и два фрегата. Также к ним прибавились какой-то неопознанный тралец и танкодесантный корабль проекта «Элан-Б»… А это значит, что, вероятнее всего, штабная ориентировка верна и нам предстоит иметь дело с Корпусом Стражей Мира.
– Вот правильно я говорил, Лунин, – устало вздохнул Растов, – что надо тебя в Академию Генштаба двигать! Аналитическими выкладками сыплешь – как из пулемета строчишь! Может, если ты такой умный, разъяснишь, отчего разведка твой Корпус Стражей Мира в упор не видит?
– Маскировка, товарищ майор!
– Допустим. Но где их замаскированные позиции? Предположить можешь?
– В кратерах.
– В каком из трех?
– Ну, я бы взял Лесбию…
– Скажи честно, название нравится?
– Нравится. Но не поэтому.
– А почему тогда?
– А вот минуту назад по данным радарной высотометрии новую карту отрисовало… И там видно, что в отличие от кратера Незванова Лесбия имеет по – над внутренней стенкой нечто вроде естественного пандуса. Удобно, стало быть, осуществлять маневр силами и выход на огневые рубежи.
– Ясно, – скучным голосом сказал Растов.
Майор вообще не верил, что на дурацком планетоиде сыщется хотя бы горсть исправных клонских танков. Или хоть один взвод противотанкистов. Он-то как раз, истосковавшийся по доброй драке, хотел, хотел верить! Но не мог себе представить таких мер маскировки, такого тактического искусства, которое упрячет от всевидящего ока космической разведки ни много ни мало – целый танковый батальон!
Ну то есть такое бывает.
В фильмах.
Взять хотя бы следы гусениц… Они же видны по-любому! И остаются навсегда! На Фраскии ни ветра, ни дождей! Чтобы замести их, нужны сотни солдат со спецоборудованием модели «метла». От каковых солдат, в свою очередь, останутся следы, превосходно различимые визуально…
В общем – сказки Венского леса. И точка.

Все шло настолько планово, чинно-благородно, что когда в космическом ущелье меж планетоидами блеснули голубые звездочки, ни один гвардеец первого батальона ни на секунду не заподозрил, что это – дюзы-корректоры восьмисотмиллиметровых снарядов линкора «Камбиз»…
К счастью, автоматика зенитчиков опередила человеческую мысль.
– Внимание, воздух! – рявкнул в наушниках Кармацкий, заведующий батальонной ПКО. – Артналет главным калибром!
– Рота – полный вперед! – заорал Растов так, что казалось, его услышат сквозь тысячи километров вакуума на флагманском «Рюрике».
Помор, не переспрашивая и даже не вдумываясь в смысл команды, немедленно отработал ее, и их стотонный «Динго», доселе пребывавший в состоянии, близком к невесомости (сила тяжести на планетоиде была гомеопатической), одарил всех бодрящей продольной перегрузкой в три «же».
От перегрузки у Растова сразу заныли все недолеченные раны – ведь все-таки времени с госпиталя на «Иоанне Кронштадтском» прошло совсем немного.
Распахивая реголит до панциря извечного метанового льда, танки понеслись расходящимся веером – так что, казалось, еще чуть-чуть, и наберут здешнюю первую космическую скорость, уйдут на орбиту…
– Помор, давай легче! Легче! А то сейчас ка-ак полетим… Прямо на стыковку с «Суворовым».
– Да помню я, не дурной, – огрызнулся Помор.
Восьмитонные клонские сувениры были нещадно избиты в полете зенитками и ракетами самоходных ЗРК «Вспышка-С», которые только-только выгрузились из ТДК «Иван Рубан».
Но в отличие от тонкостенных ракет старой доброй классике – снарядам «ГК» – все было по барабану. Едва выйдя на опорную орбиту планетоида Фраский-Лед, они прянули отвесно вниз и взорвались, засыпая исходный рубеж русских друджвантов противотанковыми реактивными бомбами.
Это было очень неспортивно.
И очень эффективно.
Два эллипса рассеивания пришлись на роту Растова. Два – на вторую роту (матчасть – тяжелые «Т-12»). Еще три – на «Т-10» второго батальона. И еще где-то сотня боеприпасов улетела к танкодесантному кораблю «Рубан» – на головы расчетам ЗРК «Вспышка-С».
Реголит, выброшенный ввысь из-под гусениц танков, полотнищами зловещих декораций повис над плацдармом «Топаз».
Вспышки разрывов реактивных бомб потонули в черных тучах – так что лишь спустя полминуты поднявшиеся выше реголитовых завес белые воланы ледяной пыли обозначили места падений.
– Здесь «сорок второй»! – Голос комвзвода-1 Галушкина срывался. – Подбит, разгерметизация, нужна помощь!
– Приказываю покинуть машину!
Растов знал, что хозяйственный Галушкин будет держаться за свой счастливый «сорок второй» до последней возможности. Под шквальным пулеметным обстрелом, к примеру, это имело бы смысл. Но сейчас, когда в любую секунду с низкой орбиты мог прилететь очередной смертоносный гостинец…
– Вас понял, выпол… – Ответ Галушкина потонул в грохоте взрыва.
За сплошным валом реголитовых облаков взрыв не было видно еще секунд пять. Наконец на экране перед Растовым появилась донесенная видеокамерой заднего вида съемка: кувыркающаяся в полете башня «сорок второго».
– Твою ж мать, – прошептал Растов, сглатывая огненно-горький кус отчаяния.
– Чего там? – спросил Помор.
– Галушкин погиб.
– Господи…
При планировании операции «Метель» к артиллерии линкора «Камбиз» отнеслись исключительно серьезно все чины флотской иерархии.
Именно из-за «Камбиза» эскадр-капитан Трифонов отказался от фронтального прогрызания минных полей.
Именно его, «Камбиза», главный калибр заставил держаться вдалеке и «Белоруссию», и «Суворов». И даже командование 2-го гвардейского авиакрыла в лице каперанга Бердника всерьез опасалось получить картечью в упор по атакующим эскадрильям торпедоносцев.
Но отчего-то никто из флотских – а именно они верховодили в планировании – не подумал, что «Камбиз», используя стрельбу на ослабленных зарядах, применит свои мощнейшие 800-мм орудия против танков десанта!
Стоило разорваться первым снарядам «Камбиза», как наэлектризованный эфир затопила командирская истерика.
– Здесь Броня-1! Здесь Броня-1! – Это был, конечно же, комполка-12 Кунгуров. – Мои танки накрыты ГК «Камбиза»! Это форменное безобразие! Прошу Воздух-1 принять меры! Немедленно!
Ему ответил лично эскадр-капитан Трифонов, командующий эскадрой:
– Здесь Воздух-1. Проблему видим, решение ищем. Держитесь там!
Десятка истребителей барража «Гриф», которая по плану должна была использовать свои сверхдальнобойные ракеты «Р-401» «Альбатрос» против одиночных клонских флуггеров, драпающих в произвольном направлении, была немедленно перенацелена на перехват снарядов клонского линкора.
Благодаря «Альбатросам» – куда более массивным и могущественным, чем сравнительно легкие ракеты ЗРК «Вспышка-С», – следующие два залпа «Камбиза» удалось проредить.
В роте Растова потерь больше не было. Хотя «тэ десятые» из соседнего батальона очень даже зацепило.
Однако и клоны не сидели сложа руки.
Некий сведущий в своем деле клонский офицер нажал пару кнопок и привел в действие ближайшее к «Грифам» орбитальное минное поле.
Малозаметные космические мины серии «Вэста» сорвались со своих стационарных орбит и, кувыркаясь, полетели к истребителям барража.
«Грифы» были вынуждены резко менять траекторию и ожесточенно огрызаться из огневых точек самообороны. В общем, им стало не до прикрытия 12-го танкового…
Ситуацию спасла находчивость флагманского артиллериста, капитана второго ранга Овсянникова.
После двух минут головокружительно сложных расчетов, проведенных на парсере линкора «Белоруссия», бронированный гигант развернулся правым бортом к планетоиду Фраский-Базальт и изрыгнул восемь противобункерных снарядов.
Через полминуты начиненные силумитом касатки нырнули на глубину сто сорок метров, с изумительной легкостью прошивая слои сравнительно рыхлых силикатов.
Взрывы выбили из планетоида каменные фонтаны, отправив в полет тысячи тонн новорожденных метеоритов.
Без филигранного расчета флагманского артиллериста этот каменный мусор улетел бы к черту на кулички. Но благодаря образованию и сметке Овсянникова скопище новорожденных метеоритов обрушилось прямиком на ту часть каньона Удав, где затаился «Камбиз»!
Скорость метеорного потока по космическим меркам была невелика. Поэтому броня «Камбиза» выдержала перестук великанских молотов. Корабль не только уцелел, но даже сохранил боеспособность.
Однако колкое покрывало ледяной пыли обволокло линкор по самые кончики верхних антенн и ослепило его.
Также сотрясения повредили нежную электрику снарядных элеваторов.
В итоге «Камбиз» временно потерял возможность вести огонь даже по заранее пристрелянным рубежам. Чем не успех?

Этих подробностей, достойных документалистики будущего, Растов, конечно, не знал. Но главный результат был ему очевиден: их больше не обстреливали.
Понимая, что это нежданное блаженство может прерваться в любую секунду, он вызвал командира опекаемых ими «Шамширов» подполковника Чадовича.
– Вижу твои танки перед собой, майор, – Чадович говорил так неспешно и обстоятельно, что решительный Растов сразу начал сердиться. – На стадо коров похоже… Будем на плановом рубеже кратера Лесбия согласно плану: через пять минут.
– А быстрее никак?
– Быстрее не хочется, майор. – Чадович был невозмутим. – Сцепления с ледником у «Шамширов» нет совсем. Поэтому летим… Движки накалились. Перегревать уже некуда.
– Понял вас, товарищ подполковник. Может, мы тогда уже резать начнем?
Растов имел в виду следующий этап плана: чтобы проложить дорогу через отвесные стены кратера Лесбия, его рота должна была пустить в ход плазменные резаки – красу и гордость тяжелых танков прорыва «Т-14».
Раскаленной плазме резаков вменялось выгрызть тоннель, создав сквозной проход в неприступной, почти отвесной скальной стене кратера. И уже по нему, по тоннелю, как на парад проследовали бы не только машины роты Растова, но и летающие пагоды Чадовича.
Да, в теории «Шамширы» могли преодолеть препятствие в виде вертикальной стенки и на инверсии вектора силы тяжести. На учениях некоторым экипажам действительно это удавалось – «Шамширы» летали даже через заброшенный корпус сталелитейного завода в Синандже.
Но были и «но».
Во-первых, страшный перерасход дейнекса. Во-вторых, опасность переворачивания на спину из-за потери устойчивости. А ведь это не учения…
Тем временем подполковник Чадович соизволил ответить:
– Резать пока не надо, Костя. Это ж демаскировка сразу… Не спеши, а то успеешь, как в народе говорят.
Спорить Растов не стал.
Чадович был старше по званию и ему, майору, не подчинялся. (Собственно, не подчинялся Чадович и комбату Зуеву – рота «Шамширов» числилась за 4-й танковой дивизией генерал-майора Святцева, а сюда, в 12-й танковый полк Кантемировки, была передана временно, для усиления.)
Да и был в медленных словах Чадовича несомненный резон.
В самом деле, ослепительные оранжевые вспышки от плазменных резаков, подсвечивающие снизу облако пара, осязаемо твердым столбом возносящееся на сотни метров вверх, – это демаскировка, это ориентир, о котором мечтает всякий комендор.
Достаточно одной порции снарядов с «Камбиза» по скученным перед кратером танкам – и рота Растова не существует…

Единственное, что приказал майор своим бойцам, – это загодя, еще до подхода Чадовича, аккуратно построиться в «коробочку»: три на три повзводно.
Сам Растов на своем командирском «Динго» занял место погибшего комвзвода Галушкина.
Замысел был в том, чтобы испарять породу посменно: сперва минуты две-три работают танки первой линии, затем – второй и, наконец, третьей. Ну а когда перегревает плазменные резаки третья, вновь вступает отдохнувшая первая.
Стоило танку Растова занять свое место в «коробке», как подала сигнал тревоги станция кругового обзора «Сармат».
Бдительная автоматика засекла приближение опасных целей с кормы.
– Что еще за новости? – заволновался наводчик Кобылин.
– Сейчас поглядим, – проворчал Игневич, разворачивая по целеуказанию «Сармата» головку поискового визира.
Растов бросил взгляд на экран и, ни черта не разглядев за ледово-реголитовым муаром, распрямился на подножке своего командирского кресла сбоку от казенника пушки.
Теперь его голова оказалась в командирской башенке, куда был выведен обычный электронно-оптический перископ.
Простым устройствам Растов всегда доверял больше, чем сложным.
Он покрутил верньеры перископа…
Навел на резкость…
И шумно, с облегчением выдохнул.
Танки «Шамшир» забыли занести в память парсера как «дружественные»! Система опознавала их как конкордианские и в каком-то смысле – но не в тактическом – была совершенно права!
– Что там, товарищ майор? – спросил Игневич, скрывая напряжение.
– У машинного интеллекта шарики за ролики заехали.
– Бывает… Главное, чтобы в нашу пользу.
Тем временем головной «Шамшир» выключил антигравитацию и опустился на пересыпанный мелкой крошкой ледник.
На планетоиде этот супертанк весил совсем немного. Иначе разрыхленный регулярными корпускулярными бомбардировками лед разошелся бы трещинами, раскатился отдельными глыбами. Здесь же он послушно принял гусеницы широкогрудого «Шамшира», отозвавшись лишь долгой судорогой, от которой легонько перекатились ледяные крошки.
Растов впервые видел вблизи, воочию этот трофейный конкордианский танк, знатно разрекламированный обеими воюющими сторонами (в видео – коммюнике, конечно, видел). И с немалым удивлением признался себе в том, что «Шамшир» ему неожиданно сильно понравился!
Танк больше не казался майору несуразно громоздкой горой много возомнившего о себе железа.
Его башня крутилась с завидной легкостью, углы бронирования корпуса виделись рациональными. Четыре плазменные пушки обещали безотказную и неотразимую огневую поддержку. А осознание того, что никакая расселина, никакое ущелье не остановят наступательный порыв гиганта, способно было нагнать страху даже на бывалых солдат врага.
Растову вспомнилось, как на новогодней, что ли, пьянке он с коллегами потратил долгий час на высмеивание «низколетающих»…
«Какое же мы были дурачье! Даже не знали толком, какое чудо хаяли…»
– Вот мы и приехали, – с расслабленной, пенсионерской обстоятельностью сказал Чадович. – Теперь можно пилить, резать и жечь.

Все-таки Лунин с Кунгуровым были правы. Танковый батальон Корпуса Стражей Мира на планетоиде имелся. Он был доставлен в каньон Удав танкодесантным кораблем проекта «Элан-Б». Оттуда военно-транспортные «Хастины» потащили танки прямо в кратер Лесбия – так что никаких следов гусениц на поверхности планетоида не осталось!
Затем, прямо из режима висения, «Хастины» выгрузили каждый танк в загодя отрытый машинами инженерно-саперной роты окоп. Каковые машины тоже доставили «Хастинами».
После чего все следы замели – сперва дюзами тех же незаменимых «Хастинов» на малой тяге, а потом вручную, силами саперов.
А напоследок все затянули сетями, задули маскировочной пеной, замаскировали реголитом.
Девятка «тэ четырнадцатых» роты Растова пересекала Лесбию по центральному озеру застывшей лавы, когда из угольно-черной тени, разлитой под южной скальной стеной, по ним ударили девятнадцать стволов.
Противник бил с малого расстояния, да вдобавок в борт.
И он, черт возьми, попадал!
– Полундра!
– Здесь «пятьдесят третий»! Меня зацепили!
– Клоны!
– Но откуда?
– Всыпьте им кто-нибудь!
– Суки-и-и!
– Разгерме!.. здец!..
У Растова был твердый приказ: использовать только управляемые ракеты «Шелест», не бить снарядами. Флотские командиры не хотели, чтобы все орбиты в космическом ущелье между Фраскиями в результате танкового боя оказались забиты прошедшими мимо целей снарядами и их осколками.
Но тут уж было не до приказов – на кону стояли жизни его танкистов и само выполнение боевой задачи.
В клонов полетели не только управляемые ракеты «Шелест», но и разноцветные очереди малокалиберных пушек, гранатометов, а с пятисекундной задержкой – и бронебойные.
Напряженный как пружина, Растов наблюдал за результатами обстрела, не забывая при этом командовать:
– Первый взвод, второй взвод, делай как я! Третий взвод: поддерживает огнем с места!
«Динго» вошел в крутой вираж. Его сопровождала компактная стая из четырех бронированных монстров («сорок второй» погиб под артналетом «Камбиза», «пятьдесят третий» – только что получил от клонов снаряд и стоял без хода, так что два взвода были представлены лишь четырьмя машинами).
На несколько секунд «Динго» потерял контакт с поверхностью, взмыл в пустоту и исключительно удачно пропустил под гусеницами серию клонских кумулятивных.
Огненные змеи разрывов бросились вдогонку за танком Растова. Но машина неслась в облаке хрустального тумана из противолазерного диспенсера, неслась прочь, и ни одна капля раскаленного металла не запятнала ее камуфлированную шкуру.
Кобылин захватил в прицел крутой лоб клонского «Рахша» и угостил врага тремя сорокакилограммовыми гостинцами.
– Так его, Валя! – радовался Растов. – Без вазелина!

Да, это были «Рахши». Всего лишь «Рахши»! Старые, достаточно тихоходные средние танки.
Ни в чем не ровня «тэ четырнадцатым».
Но их было много – неожиданно много для такого удаленного безлюдья!
Они были вкопаны по башню.
Отлично замаскированы.
И укомплектованы отчаянными, озверевшими от холода и безнадеги пехлеванами. Людьми, проигравшими войну, которую они так самонадеянно считали выигранной еще в феврале!
По жестокой арифметике боя спустя полторы минуты последний танк роты Растова должен был навсегда замереть с четырьмя пробоинами в башне, разменяв свою жизнь на три левофланговых клонских машины. Однако за восемьдесят две секунды до этого рокового мгновения заговорили плазменные орудия головного «Шамшира», который наконец-то протиснулся через тесный тоннель.
Подполковник Чадович, хоть и был в радиообмене неспешен, обстановку оценил мгновенно.
Первые заряды плазмы он истратил на поражение тех «Рахшей», которые не подвергались огневому воздействию растовских «Т-14». А когда из тоннеля выползли еще четыре «Шамшира», Чадович приступил к массированному подавлению всей позиции.
Двадцать потоков плазмы обрушились на стену кратера над клонским танковым батальоном. Вместо того, чтобы зажаривать «Рахши» поодиночке, Чадович спустил на них дымящуюся, раскаленную лавину, блокировав саму возможность стрелять.
Это подарило «тэ четырнадцатым» драгоценные мгновения передышки, и уравнение боя сразу же приобрело дружественный к русским машинам вид!
Растову, разбалованному наступательной операцией «Брусилов», хотелось бросить в эфир что-то вроде: «Первая рота, вернуться к выполнению главной задачи, а этих пусть добивают «тэ десятые»!»
Но в тот день не шли за ними никакие «Т-10», равно как и «Т-12». Потому как второй батальон сейчас в полном составе наступал на выделенном ему участке ближе к кратеру Незванова, а «Т-12» как раз поддерживали их наступление, двигаясь следом.
Ну а клоны могли в любую секунду оклематься и навертеть дырок не только в ценных машинах Растова, но и в боковой проекции «Шамширов». Так что это именно подполковник Чадович имел право сказать своим: «Вернуться к выполнению главной задачи, а клонов пусть добивают “тэ четырнадцатые”».
В итоге именно танкам Растова пришлось довести совместные ратные труды в кратере Лесбия до логического завершения.
– Рота, внимание! Не расслабляться! Противника все видят? Кто не видит, смотрите координаты в памяти парсеров… И – в темпе! В меню еще горячие блюда, надо успевать!

Глава 4
Танки против «Лагашей»

Август, 2622 г. Кратер Лесбия – каньон Удав Планетоид Фраский-Лед, система Посейдония 
Почти все «Т-14» получили по попаданию от «Рахшей», но фатально пострадали лишь две машины – «пятьдесят третий» и «шестьдесят второй».
Обе потеряли ход, имели в экипаже раненых и могли похвалиться разгерметизацией боевого отделения. Кроме того, был полностью уничтожен (похоже, со всем экипажем) «Протазан» – зенитный танк из взвода управления.
Зато нечеловечески повезло командно-штабной машине «К-20» из того же взвода – она отделалась лишь осколочными царапинами.
Офицерская честь требовала от Растова немедленно заняться помощью экипажам подбитых «тэ четырнадцатых» и аварийно-спасательными работами на груде металлолома, в которую превратился «Протазан». Требовала и в нетерпении стучала туфлей по трибуне.
Но острое чувство оперативной обстановки, неумолимое тиканье внутреннего хронометра гнали майора вперед.
Любое промедление сейчас могло привести к гибели всей роты.
Ведь бой с «Рахшами» Корпуса Стражей Мира (вот же Лунин накаркал!) не имел никакого отношения к ближайшей задаче дня, а был лишь досадной помехой на пути к ее выполнению.
А в ближайшую задачу входило уничтожение ТЗРК – тяжелых зенитно-ракетных комплексов «Лагаш».
Ракеты этих комплексов держали под прицелом непроходимую стену минного заграждения. Из-за них погибли уже два тральщика, пострадали «Грифы» и именно из-за них ни один флуггер 2-го гвардейского авиакрыла с борта «Рюрика» не мог поддержать атаку 12-го полка.
Это значило, что Растов сейчас держит в своих руках ключ к успеху всей операции и его долг – не пролюбить его.
– Товарищ майор, проходы найдены! Обозначаю их флюоресцентными вешками! – Это был Лунин, Кассандра в гермокостюме.
На старых картах Главдальразведки западная стена кратера Лесбия была обозначена как крутой трехсотметровый вал. Вдобавок обледенелый. Но, к счастью, за последние двести лет Фраский-Лед многократно подвергался интенсивной метеорной бомбардировке – уже втайне от Главдальразведки. В числе прочих, два метеорита упали прямиком на западную стену Лесбии, частично разрушив ее и расплескав лед неопрятно оплывшими барханами.
Именно за счет них, этих ледовых барханов, из центра кратера проломы не просматривались. Но Лунину на юркой командно-штабной машине «К-20» удалось там все как следует разведать и путь для танков отыскать.
«И не побоялся же, гаденыш», – с одобрением подумал Растов.

– Товарищ подполковник, – вызвал майор Чадовича, – пожалуйста, подберите моих орлов у разбитых танков. Я знаю, этим делом должна заниматься моя рота. Но время не ждет. Можете считать это личной просьбой. Буду вашим должником.
Некоторое время Чадович молчал – по-видимому, прикидывал, как лучше взыскать с Растова упомянутый им должок. Наконец придумал:
– Подберу, конечно. Будешь должен три литра хреновухи. Муромской. Настоящей, крестьянской. А не этого говна серийного… Потому как у меня зреет юбилей… Ты, кстати, приглашен.
«Муромская хреновуха? Крестьянская? Это мы можем. Благо Мирошник с Мурома», – подумал Растов. Но, чтобы не сглазить, ответил Чадовичу предельно коротко и расплывчато:
– Попытаемся.
Вслед за тем майор приказал роте следовать на вешки Лунина, а сам призадумался над изведением «Лагашей».
Для любого танка зенитно-ракетный комплекс – лакомая, легкая цель. «Лагаши» с их шестиосными пусковыми установками размером в два железнодорожных вагона исключения не составляли. Так что сами по себе ТЗРК были врагом несерьезным…
А кто серьезным? Серьезным, а заодно и самым страшным врагом Растова сотоварищи была неизвестность.
Где размещены истинные позиции «Лагашей», а где ложные?
Неизвестно.
Сколько их вообще?
Неизвестно.
Точное местоположение в каньоне Удав даже таких огромных объектов как авианосец «Севашта» или фрегат «Гита» – и то под вопросом! Глубины у каньона были двести метров и более, до шестисот. Так что танки Растова, подойдя к краю каньона почти вплотную, по-прежнему клонские корабли визуально не наблюдали. Что уж говорить о пусковых установках зенитных ракет!
– Товарищ майор, нашим «Шелестам» целеуказание нужно. Разрешите запустить ракету-разведчик, – это был Игневич.
– Нужно-то нужно, Миша, но демаскируемся ведь.
– Да сколько можно тихариться?! – В голосе Игневича клокотало раздражение. – Мы уже, кажется, с этим перебрали!
– Не только в том дело, что демаскируемся, – с вкрадчивостью ведущего ток-шоу вступил в разговор деликатный Лунин. – Главное, разведзонд в габаритах «Шелеста» слабоват по оптике. Его собьют быстрее, чем он успеет вскрыть все позиции ТЗРК.
– Ты так говоришь, будто у тебя есть что предложить, – заметил Растов.
– Есть. Только выслушайте до конца. Предложение неуставное, – предупредил Лунин.
– Вперед.
– Ускорение свободного падения на планетоиде – одна сотая земного. Я тут посчитал, что любая наша бронеединица может безболезненно прыгнуть вниз с двухсотметрового обрыва. Разгон силой тяжести будет таким медленным, что падение займет порядка пятидесяти секунд и в момент касания с поверхностью вертикальная компонента скорости не превысит семи метров в секунду.
– В школе учились, товарищ капитан, – это был Игневич. – Понимаем.
– Так вот, с обрыва прыгну я, на своей «К-20». Глаза и уши «К-20» получше, чем у любых «Шелестов». Поэтому за первые пятнадцать секунд полета я вам отмаячу полную картинку. А как только получите от меня картинку, бьете всеми «Шелестами», что есть.
Растов одобрительно крякнул.
– Вот эта часть плана мне нравится! Но ты-то как? Как назад?
– Никак.
– То есть?
– На пятидесятой секунде мы с «К-20» падаем на дно каньона, резко разворачиваемся влево и уходим по каньону на юг. Драпаем, грубо говоря.
– То есть ты решил самоубиться, – недовольно резюмировал Растов.
– Почему же? В полете они могут достать меня только зенитной ракетой. Но ее убойные элементы мою броню не возьмут… А на земле для меня опасны только «Рахши». Но ведь не обязательно же они там есть? – Лунин, казалось, рассуждал вслух.
– А про зенитки «Севашты» ты забыл? Да из тебя без диспенсера противолазерной защиты сделают отбивную по-сочински!
– Что это еще за отбивная по-сочински?
– Это когда на гриле.
– Но альтернативы нет, – с улыбкой висельника заключил Лунин, отличник боевой и политической. – И вот еще что: на моей стороне – ярко выраженный эффект внезапности.
Растов помолчал немного и согласился.
– Приказываю начинать… хм… падение.

Штабная машина «К-20» стрелой вылетела за край обрыва и медленно, словно во сне, начала свое нисхождение в преисподнюю каньона.
Растов очень волновался, хотя и не подавал виду. Вся эта идея, черт возьми, представлялась ему скверной!
Но надо было отдать должное соображалке Лунина: толк в этом сомнительном предприятии имелся. На машины роты сразу же хлынули потоки такой нужной информации – парсеры прямо-таки обжирались ею!
От панорамы, переданной с борта «К-20», захватывало дух!
В северной стороне каньона, над непривычно близким горизонтом, возвышалась башня главного калибра линкора «Камбиз».
Перед линкором затаились танкодесантный корабль проекта «Элан-Б» («Он и доставил на планетоид Корпус Стражей Мира», – сообразил Растов) и по-клонски основательный эскадренный тральщик «Сашав».
Еще ближе, едва различимые, простерлись вдоль стен каньона две корабельные стоянки, закрытые маскировочными сетями.
Одна из них была пуста. В другой золотились дюзы фрегата.
Сбоку уходил на восток особенно глубокий и глухой отнорок.
В нем, судя по всему, стоял еще какой-то корабль, но информация о нем была недостаточно детальна, так что с опознанием имелись проблемы. Впрочем, по мнению флотских, «Гита» тоже присутствовала в каньоне, и следовало предположить, что там стоит именно она.
А совсем близко – казалось, «К-20» пролетает прямо над ним – серел авианосец «Севашта».
Как и положено тяжелому авианосцу, он состоял почти сплошь из бескрайней летной палубы – и лишь кормовая часть была занята зализанной надстройкой, обрамленной четырьмя пилонами с орбитальной двигательной группой.
Десятки спонсонов, засеянных башнями зенитной артиллерии и пусковыми установками ложных целей, терялись на фоне грандиозных бортов корабля – космодрома. Но скромные размеры башен ПКО не вводили Растова в заблуждение – любая из этих пушек могла уничтожить командно-штабную машину Лунина серией метких выстрелов за пару секунд.
Оставалось надеяться лишь на то, что свободнопадающая бронемашина «К-20» едва ли входит в список типовых целей клонских зенитчиков и, стало быть, отсутствует в памяти систем управления оружием. Из-за чего на опознание и выработку решения уйдет время, может быть, даже целая минута. А это именно те шестьдесят секунд, которых с лихвой хватит Лунину, чтобы достичь земли и выйти из сектора обстрела.
И, наконец, уже по другую сторону от «К-20», в полукилометре по каньону к югу, имелся еще люксогеновый танкер какого-то клонского военфлотского проекта. До которого Растову, если честно, не было никакого дела.
Все эти данные про диспозицию эскадры «Сефид» были, конечно, весьма ценны. Но…
– Но где же эти долбаные «Лагаши»?! – не выдержал Растов. – Лунин, прокомментируй.
– Ищем, товарищ командир. – Голос капитана выдавал крайнее напряжение. Он тревожно дребезжал и доносился будто через полгалактики. – Они, сучки, все в холодном режиме. Не излучают ни хрена!
– Но они же огромные! Их должно быть видно невооруженным глазом!
– Рельеф очень сложный. Складки, расселины… Хорошо вижу только прямо под собой. А дальше – так, не особо… Ну ничего, я их сейчас спугну, – решился капитан.
И не успел Растов закричать «а-атставить!», как пушка в приземистой башне «К-20» метнулась вправо и влепила длинную очередь бронебойно-трассирующих прямо в корму «Севашты»!
Еле заметные искорки разрывов наглядно проиллюстрировали исполинские масштабы клонского авианосца.
Казалось, спящий великан даже не заметил булавочных уколов.
Но уже через секунду стало очевидно: заметил.
И не только он.

Два протяженных спонсона в корме авианосца, утыканные установками ПКО, осветились серией вспышек.
Между авианосцем и неопознанным летающим объектом, как была классифицирована машина «К-20» клонскими комендорами, встала стена разрывов разномастных противоракетных ловушек.
Также на машину Лунина обрушились импульсы зенитных лазеров. Но из-за того, что очередь снарядов, выпущенная из отвернутой на борт и частично в корму пушки, придала ей дополнительное ускорение в двух плоскостях, «К-20» изменила траекторию и одновременно с этим закрутилась штопором.
Импульсы лазерпушек прошли мимо.
– Я бы Лунину орден дал за смелость! – воскликнул впечатленный Игневич.
– А я за дурость, – буркнул Кобылин.
– Я думаю, он и без ордена счастлив будет, если внизу на все колеса станет, – заметил Растов, играя желваками. Майор волновался: Лунин явно попал в передрягу, хотя еще и не осознал этого, а помочь ему чем-либо Растов ну никак не мог!
В радиообмене вновь появился Лунин.
Он пребывал в радостном возбуждении.
– Есть ТЗРК! Заработали! Ловите координаты!
– Спасибо, век не забудем, – ответил Растов.
Он поймал себя на мысли, что отвечает Лунину как ожившему покойнику. Временно  ожившему покойнику. В глубине души он не верил, что вся эта авантюра с полетом по пологой параболе может кончиться для его заместителя хорошо или хотя бы не очень плохо.

В общей сложности удалось вскрыть четыре батареи «Лагашей».
Все свои тяжелые ЗРК клоны разместили весьма изобретательно.
Две позиции были привязаны к фрегату «Гита» (да, это был именно тот фрегат, что занимал глухой и темный аппендикс каньона – «К-20» твердо идентифицировала его по сигнатуре радаров). Таким образом выходило, что эти пусковые установки «Лагашей» прикрыты высоким бортом фрегата и защищены его же средствами объектовой ПКО.
Третья позиция находилась по левому борту «Севашты», а четвертая затаилась на дне похожего на амебу провала под пустой стоянкой напротив фрегата «Ахваз».
Все танки Растова немедленно выпустили «Шелесты». Но не успели ракеты пройти даже первый километр, а майору уже было ясно, что надежно накрыть все шестнадцать пусковых установок не выйдет.
А сколько выйдет?
В последовавшей сверхбыстрой дуэли средств защиты и нападения, которая разыгралась над каньоном, двадцать один «Шелест» был сбит.
Остальные взорвались в районе целей.
Но «взорваться в районе целей» не всегда означает цель поразить…
Как бы там ни было, в ту секунду Растова больше всего беспокоила судьба отважного Лунина и его экипажа. Майор приказал Помору двинуть «Динго» к краю обрыва – так, чтобы видеть дно каньона в районе падения «К-20».
Они успели в самую последнюю секунду.
Штабная машина, которую башенному стрелку удалось худо-бедно стабилизировать, выпуская очереди снарядов в направлении, противоположном вращению, с лету ударилась левым боком о заледенелый грунт…
Подпрыгнула…
Снова ударилась, на этот раз о пятиметровый валун…
…И, пробалансировав на колесах одного борта, «К-20» завалилась набок!
В таком положении командно-штабная машина продолжила скользить вперед. Учитывая мизерную силу трения, это могло бы продолжаться еще долго. Но вот «К-20» врезалась во внушительный ледяной сталагмит и, наконец, остановилась.
– Лунин, доклад! – потребовал Растов, стараясь, чтобы его голос звучал буднично.
Однако ему никто не ответил.
В то же время мичман Игневич мрачным тоном резюмировал:
– Товарищ майор, мы по «Лагашам» как-то не шибко здорово отстрелялись. Я тут обобщил данные с борта ракет… Получается – девять пусковых еще в строю.
– Многовато, м-мать их клонскую за ногу.
– Вот именно.
– И что делать будем?
Решение озарило Растова за доли миллисекунды:
– Что делать, что делать… Прыгать!
Ну конечно же: надо бросить танки вперед, в каньон, вслед за Луниным!
Во-первых, так они помогут капитану, если он, конечно, еще жив.
Во-вторых, чем ближе к ТЗРК, тем выше вероятность с ними разделаться…
Да, опасно.
Да, похоже на рождественский ужин в дурдоме. И начальство взвыло бы, заикнись он о подобном. Легко жить тому, кто нахален как ворона, дерзок и безрассуден. Об этом еще Будда ученикам говорил!
Но если смотреть на вещи непредвзято… а почему он, сын Председателя Растова, не может себе позволить смотреть на вещи непредвзято?
– Рота, ориентирую! – взревел Растов. – Уцелели девять пусковых ТЗРК. Задача: сблизиться, уничтожить огнем и гусеницами. Для этого: прыгаем в каньон!
Выждав пару секунд, чтобы подчиненные переварили эту, самую экстравагантную порцию информации, майор более спокойным голосом добавил:
– Перед прыжком примите во внимание два момента. Первый: скорость отрыва должна быть небольшой, километров двадцать. И второй: проявите терпение, огонь в полете не открывайте. Импульс отдачи дестабилизирует машину, можно приземлиться на крышу… Как поняли?
– Товарищ майор, вы прямо как из кино, – сказал, смиряя испуг, Ченцов – последний оставшийся в строю взводный командир из трех (Осокин выжил, но после боя с «Рахшами» обезлошадел).
Остальные радовались молча.

Глава 5
Танки против «Севашты»

Август, 2622 г. Каньон Удав Планетоид Фраский-Лед, система Посейдония 
Полет стотонных русских танков на дно каньона Удав проходил под аккомпанемент цепи рушащихся костяшек тактического домино.
С борта «Белоруссии» сразу же засекли поражение половины «Лагашей» и пропорциональное падение огневых возможностей ПКО дальней зоны.
Не медля ни секунды, на минное поле набросились тральщики специализированной постройки и импровизированные разградители на базе канонерских лодок «Андромеда KS».
В то же время две эскадрильи – штурмовиков «Белый ворон» и истребителей «Орлан», – получив координаты первого проделанного тральщиками прохода, едва не цепляя боевыми подвесками ледяные холмы, помчались на выручку танкам 12-го полка.
Ну а танкисты подполковника Чадовича и второй роты на танках «Т-12» (эти обошли кратер Лесбия стороной, протиснувшись вдоль ледника Алмазный) вышли на гряду высот, откуда открыли беглый огонь, по мере сил поддерживая отвагу и безрассудство чудо-богатырей Растова.
Тяжелее всего для майора оказалось выполнить собственный приказ и в течение пятидесяти семи секунд, а именно столько заняло их падение в бездну, не осыпать снарядами ненавистных клонских инсургентов.
Сейчас, когда их корабли и флуггеры, боевые машины и серебристые фигуры Растов видел воочию, руки сами тянулись к органам управления огнем…
Кровь погибших товарищей, погибших уже после победы, взывала к отмщению. Ведь ее пролитие казалось вопиюще несправедливым даже на фоне несправедливости всякой войны…
Посадка вышла мягкой. Все благодаря умнице Помору, который загодя раскрутил гусеницы в точности до той скорости, с которой им предстояло соприкоснуться с землей.
Полетели в стороны голубые искры, снежная пыль, неясного происхождения (завозной?) щебень…
«Динго» сразу же направился к лежащей на боку командно-штабной машине Лунина.
– Игневич, готовься к выходу! – приказал Растов. – Кобылин, предупреждаю, будет разгерметизация.
– Да ясен пень будет, если Игневич выходит, – проворчал вечно недовольный наводчик.
Помор остановил «Динго» впритирку к «К-20» Лунина.
Растов готовился прикрыть Игневича огнем пулеметов, а Кобылин загнал в пушку осколочно-фугасный с установкой на картечь, чтоб если сунется какой поганый спецназ «Скорпион», так сразу и высказать ему наболевшее на языке грубой силы.
Мичман проверил герметичность скафандра и, сопровождая свои действия каким-то незнакомым Растову старческим кряхтением, а то, пожалуй, и кудахтаньем, открыл люк.
С пивным шипением воздух покинул боевое отделение танка. Растов с Кобылиным очутились в негостеприимном межпланетном вакууме.
Игневич сделал слишком резкое движение и… вылетел из машины сразу на пять метров вверх.
Это было бы комично, если б не смертельно опасно. Ведь могут же подстрелить!
Но имелся и плюс: с высоты Игневич еще раз внимательно оглядел окрестности «К-20» и удостоверился, что врагов поблизости нет.
К огромной радости Растова, в эфире прорезался Лунин.
– Лежим на боку… Корпус пробит, разгерметизирован… Саидов убит… Я блокирован упавшей стойкой… Остальные не отзываются…
Скрывая радостное возбуждение, Растов, как мог, спокойно спросил:
– Почему раньше молчал?
– Не мог… наладить.
– Слушай, мы сейчас рядом с твоей машиной… Как думаешь, если мы ее на колеса поставим, будет лучше или хуже?
– Мне лично – лучше. Про ребят – не знаю.
– Тогда потерпи немного, сейчас организуем.
При помощи Игневича завели трос, сдали немного назад, и «К-20» приняла свое привычное положение «к лесу задом, к Растову передом», как пошутил Помор.
Затем Игневич помог Лунину вылезти.
Из лунинского экипажа подали голос еще двое: Кисляков и Дородин. Они были живы, хотя и зажаты деформированным оборудованием.

В растовский «Динго» вся эта героическая троица, конечно, влезть не могла.
Поэтому было решено: Лунина – в «Динго», остальных – в другие машины.
От этого приказа никто в восторг не пришел – лишние люди на борту, развернуться негде, теснота и неудобство. Но вслух, ясное дело, не роптали.
Растову вдруг вспомнилось, как он, в такой же точно тесноте, вез спасенную из лап чокнувшегося заотара Нину… Но он отогнал это сладостно-тревожное видение прочь. Воевать гораздо легче, когда мир, где существуют атласные простыни цвета молочного шоколада, ванны с солью и дорогие вина, объявлен параллельным и практически несуществующим.
Стоило Лунину занять место в башне «Динго», скрючившись на броневом кожухе автомата заряжания, как подоспевшие штурмовики выпустили по клонам тридцать шесть увесистых «Мурен».
Авианосец «Севашта» и тяжелые ЗРК немедленно огрызнулись гигаваттами энергии и десятками тонн смертоносной стали.
В эфире появился Зуев.
– Растов, если уж ты изволишь летать на танках, как на флуггерах, – начал комбат с нескрываемым удовольствием, – поспеши немедленно помочь своим пернатым собратьям и подави наконец эти проклятые «Лагаши».
– Вас понял, приступаю к выполнению, – отчеканил Растов. И продолжил, уже почти задушевно: – Также считаю целесообразным спустить сюда «Шамширы». Их там, на бровке каньона, легко перещелкают. Слишком крупные и медленные.
– Передам Чадовичу, пусть сам решает, – нехотя ответил Зуев. Чувствовалось, что комбат боится отвечать в случае чего за «Шамширы», потерянные в ходе непредусмотренного планом маневра. Танки раритетные, можно сказать, коллекционные, начальство на них смотрит как на цацу…

Более ничего не препятствовало погружению Растова в пучину боя с головой.
За кормой командирского «Динго» чернел многогорбый верблюд люксогенового танкера «Хура». Поскольку никто не сомневался в том, что поле боя рано или поздно останется за русскими, танкер сразу полагали своей законной добычей и не обстреливали.
Дальше по каньону на необхватных посадочных опорах стоял пресловутый «Севашта». Слева от него, закрытые ледяными буграми, навалом пустых боеукладок и маскировочными сетями, прятались «Лагаши».
Но до них еще надо было доехать, чтобы расстрелять их в упор или раздавить гусеницами, а «Севашта» уже был как на ладони – стреляй – не промахнешься! Поэтому пока рота Растова рвалась к «Лагашам» вдоль левой стены каньона, орудия «тэ четырнадцатых» непрерывно изрыгали огонь и сталь.
Снаряды рвались на кормовых спонсонах авианосца, приводили к молчанию лазерпушечные установки, дырявили фравахар – государственный герб Великой Конкордии в виде крылатого солнца. (Фравахары, выполненные в виде нарочито архаичных бронзовых отливок, клоны крепили и в носу, и в корме своих боевых звездолетов.)
Растов не знал точных показателей бронирования «Севашты», да и не факт, что точные данные по нему вообще были вскрыты разведкой. (Конкордианцы всегда разводили вокруг своих кораблей такую секретность и запускали в оборот столько дезы, что Генштаб ВКС до самого конца войны не знал даже точного и полного перечня клонских авианосцев!) Поэтому майор не был уверен, удается ли его танковой пушке прошивать насквозь все слои защиты вражеского корабля. Казалось, для «Севашты» все их огненные посягновенья – булавочные уколы.
А ведь Растов помнил, что после решения первой задачи – подавления «Лагашей» – он должен всемерно способствовать выполнению второй и главной. Русским танкам следовало – ни много ни мало – заставить вражеские звездолеты покинуть укромный каньон, чтобы их наконец мог изорвать в клочья главный калибр линкоров и торпеды лихих фрегатов…
По сути, «Динго» с другими «Т-14» играли роль охотничьей своры, призванной выгнать медведя из берлоги.
Вдруг снаряд, выпущенный соседним танком, прошел мимо очередной зенитки и угодил в одну из многочисленных дюз, золотившихся хризолином на серой броне кормового среза.
Полыхнул взрыв – да такой мощи, что «Динго» подбросило.
Разлетевшаяся на куски дюза пронеслась над танками косым метеорным дождем. Из рваной дыры хлынула бурлящая, дымящаяся жидкость – вероятно, содержимое контура охлаждения.
– Так вот куда надо бить! – обрадовался Кобылин. – Разрешите, товарищ командир?
– Можно.
Кобылин принялся азартно обстреливать одну из пяти огромных дюз «Севашты».
Увы, ничего похожего на уже виденный метеоритный дождь ему добиться не удалось. Наводчик громко ругал судьбу, а Растов молча думал о том, что слишком сильный взрыв – это тоже плохо, и, возможно, их ангелы-хранители именно сейчас стараются вовсю.

Интересно получилось с флуггерами, которые прилетели поддержать атаку танкистов.
Ракеты «Лагашей» загнали их на сверхмалые высоты, прямо в каньон. Только там, едва не цепляя плоскостями обледенелые обрывы и причесывая брюхом гребни торосов, они могли чувствовать себя в относительной безопасности.
Поэтому два эшелона атакующих танков – «тэ четырнадцатые» и «Шамширы» – двигались в самом тесном сопровождении с воздуха. Зонтик из тридцати штурмовиков и «Орланов», изрыгающих огонь и огненные кометы ракет, над новейшей бронетехникой Великорасы – такое великолепие просилось прямо на батальное полотно.
И клоны дрогнули!
Когда Растову уже показалось, что, даже заехав прямиком на посадочные опоры «Севашты», они не смогут вынудить к бегству флегматичный гигант, авианосец пришел в движение.
Без малейшей тряски он вдруг оторвался от дна каньона и взмыл ввысь сразу на десятки метров, поддерживаемый столпами голубого плазменного выхлопа.
В эфире это зрелище нашло благодарных комментаторов.
– Улепетывают!
– Скатертью дорожка!
– И правильно, пошли н-на!
Растов тоже вздохнул с облегчением. Огромное число неподавленных зениток по левому борту портило ему весь боевой настрой, ведь сейчас его танкам предстояло давить позицию «Лагашей». А эта задача, по сути, достаточно тривиальная, из-за близости зубастого «Севашты» превращалась в сложную и чреватую большими потерями.
Однако майор рано обрадовался.
Вместо того чтобы набрать скорость и убраться подальше, авианосец отполз вдоль каньона до траверза фрегата «Гита» и, задиристо качнувшись, развернулся на русских своим стальным рылом.
Ни дать ни взять – акула в атаке!

«Тэ четырнадцатые» обрушились на хрупкие пусковые установки «Лагашей»…
Носовые батареи «Севашты» разразились фотонным смерчем…
Слаженно ударили плазмопушки «Шамширов»…
Битва входила в свой апогей.
Растов с наслаждением всадил серию осколочно-фугасных в черный парус радара «Лагашей». В тот же миг проскочившее над головой звено штурмовиков очередями автоматических пушек заткнуло самую опасную батарею на карнизе нижнего бронепояса «Севашты»…
В итоге командир авианосца отказался от своего отважного намерения вести дуэль с русскими танками. «Севашта» стремительно набрал высоту и уполз куда-то на север.
Настроение майора резко пошло в гору.
В эфире появился Зуев, его голос был хриплым и, чего уж там, сердитым.
– Растов, воюешь молодцом! Но не увлекайся, слышишь?!
– Слышу, слышу, – пробубнил Растов.
– Дальше по каньону не иди, – продолжал Зуев. – Выкуривай «Гиту» из ее берлоги. Огнем выкуривай! И стой, жди подкреплений.
– А может, сразу до «Камбиза» рвануть, а, товарищ подполковник? – несмотря на интонации спокойного, бывалого удава, Растов был действительно опьянен боем, это обстоятельство чуткий Зуев очень верно поймал.
– У «Камбиза» «ГК» – восемьсот миллиметров. Он даже если холостым даст – тебя в космос нахер сдует! – сказал Зуев. – Главное, что «Севашту» с насеста сковырнули. «Камбиз» за ним сам потянется, как теленок за мамкой. Твоя цель – ближайший фрегат. То есть «Гита».
– Ну фрегат так фрегат, – вздохнул Растов.

Глава 6
Танки против «Гиты»

Август, 2622 г. Каньон Удав Планетоид Фраский-Лед, система Посейдония 
«Гита» оказалась еще опасней «Севашты».
Казалось бы, что там того фрегата? Четыреста метров стальных кишок под тонкой титанировой шкурой. Сорок шахт ракетных и торпедных пусковых установок – в такой ситуации для танков совершенно неопасных. Сотня усталых, деморализованных, плохо питающихся людей, каждый из которых не в силах дождаться ночи, чтобы хоть во сне наконец обрести химерическую свободу от опостылевших оков присяги, долга, обязательств…
Но если большинство других фрегатов для самообороны располагало лишь лазерными зенитками вроде тех, что стояли на авианосце «Севашта», то «Гита», модернизированная накануне войны по проекту «Улучшенный Киш», имела в своем арсенале три спарки автоматических стосорокамиллиметровых орудий.
Для сравнения: рота Растова после понесенных потерь тоже располагала шестью стволами достаточно близких по характеристикам пушек. Выходила, черт возьми, честная дуэль с яркими звездами в секундантах!
«Белые вороны» расстреляли по «Севаште» боезапас до последнего бронебойно-зажигательного и убрались восвояси.
«Орланы», гордые обитатели граничного слоя Х-матрицы, выжгли все топливо и тоже были таковы.
Оставались еще «Шамширы» и их многочисленные плазмопушки. Но минимальный загабаритный радиус излучения эмиттеров щита у проклятой «Гиты» был всего-то двадцать с небольшим метров. А значит, ей было достаточно приподняться работой днищевых дюз на высоту девятиэтажки, чтобы безо всякой опасности для своей устойчивости закрыться от плазмы «Шамширов» коконом непробиваемого поля.
Автоматические пушки «Гиты» пропахали перед «Динго» глубокую борозду, осколки посекли навесное оборудование, пятый снаряд серии ударил в левую скулу башни…
От сотрясения в танке что-то жалобно заскрежетало.
Мигнули экраны.
Протяжно заныл привод, затих и… башня остановилась! Кобылин отчаянно выругался.
Растов принял решение мгновенно.
– Помор, башню заклинило! Наводимся корпусом!
«Динго» резво крутнулся на месте. Пушка грубо навелась куда-то в середину корпуса «Гиты», и Кобылин немедленно выстрелил.
К сожалению, попали они совсем не туда, куда следовало бы. Вместо орудийной башни их снаряды раскурочили радиатор системы охлаждения. Вещь, конечно, ценную, но в бою не критичную.
– Назад! Все назад! – заорал Растов.
Но из шести танков роты только четыре смогли выполнить его приказ.
Из-за меткого огня «Гиты» танк номер 44 остался без ходовой, а машина комвзвода Ченцова застряла под рухнувшим ледяным карнизом…
В ответ ударили плазмопушки «Шамширов» Чадовича. Но плазма лишь без толку расплескалась по каньону, отразившись от силовых щитов неугомонного фрегата.
Убравшись с линии огня «Гиты» за выпирающий из стены каньона протяженный каменный лоб, экипаж Растова смог посовещаться в относительно спокойной обстановке.
– Надо вырубить его щиты, – сказал Помор.
Растов не спорил.
– Ясное дело! – воскликнул он. – Но где эмиттеры? Целиться куда?!
– А мне почем знать? Нас такому не учили.
– Меня, как выясняется, тоже.
Неожиданно заговорил Лунин – он успел немного прийти в себя. Хотя голос у него был как у сильно пьяного гражданина вечером пятницы.
– Надо… расстрелять генератор щита… он… сильно греется… значит… на корпусе… должны быть… панели охлаждения.
Лунину возразил Игневич:
– Греется-то греется. Только в лобовой проекции мы его совсем не видим. Целиться надо в носовые эмиттеры щита.
– Ну а эмиттеры где? – осведомился Растов.
– Их под обшивкой не видно. Но по инфракрасному каналу должны проявляться. Такие… вроде как крестики.
– Крестики? – переспросил Кобылин. – Горячие?
– Наоборот, холодные. Там жидкий гелий циркулирует. Сверхпроводимость и все такое, – пояснил Игневич.
Эту мысль Растов донес и до других экипажей роты.
В последовавшем затем скоротечном огневом бою трем танкам удалось захватить единственное обнаруженное тепловизорами холодное пятно ровно по центру покатого лба «Гиты» и отправить туда добрую порцию стали. «Динго» в этом соревновании не участвовал по причине поломки башни и поддержал вылазку роты беглым огнем куда бог пошлет.
Растов с Игневичем сопровождали каждое попадание в область холодного пятна азартными матюгами. Однако визуально ничего не менялось. Если, конечно, не считать фонтанов искр – голубых, серебристых, изумрудных, – что сыпались из новых пробоин.
Наконец Растов сообразил, что выключение носового сегмента щита правильнее всего протестировать выстрелом плазменной пушки.
– Товарищ подполковник, – обратился он к Чадовичу, – ваша помощь нужна. Мы тут, можно сказать, научный эксперимент проводим.
– Эксперимент?.. Ну-ну. Что надо делать?
– Стреляйте по носу фрегата… Мы, кажется, сняли защитное поле!
Чадович не разделял веры Растова в чудо. Но просьбу все-таки выполнил.
И – ура!
Триста тысяч раз ура!
Все заряды плазмы прошли!

Нет, искалеченная «Гита» не поспешила исчезнуть в облаке взрыва. Однако сожженные носовые дюзы и обзорный радар заставили командира фрегата считаться с танками друджвантов.
Фрегат немедленно перенес огонь на танки Чадовича.
Потрепанная рота Растова получила передышку и, воспользовавшись ею, наконец-то смогла сосредоточиться на расстреле зловредных орудийных башен «Гиты».
Уже пора было начинать экономить снаряды. Но все понимали: сейчас нельзя. Самоубийственно даже!
А проклятые башни «Гиты», оказывается, были забронированы почище самих «тэ четырнадцатых»!
Правобортовая получила одиннадцать прямых попаданий. Но все равно нагло продолжала вести огонь!
Что же до плазмопушек «Шамширов», то и они, как оказалось, не могли прожечь такую основательную конструкцию.
Да тут еще, как назло, безумный мятежник Гайомарт (а впоследствии оказалось, что на борту фрегата в ту секунду находился не кто иной, как этот культовый клонский фанатик) повел фрегат в лобовую атаку!
На утомленные русские танки надвигался не просто стальной монстр весом в полмиллиона тонн, а стальной монстр, оседлавший огненный вал – переотражаясь от стен каньона, впереди фрегата неслась плазма маршевых термоядерных реактивных двигателей.
Танкам Растова было суждено попросту сгореть в этом передвижном аду…
Но их спасли. Спасли аутсайдеры наступления! Те самые «тэ десятые» комбата-2 Жевнева, которых сперва накрыл «Камбиз», а потом остановили глубокие расселины вокруг кратера Незванова.
Выиграв тяжелый бой с северной засадой Корпуса Стражей Мира, второй батальон по наведенным мостам прошел расселины, скатился по леднику Алмазный к каньону и ударил по «Гите» в двадцать пять стволов.
Огрызнуться «Гита» могла только четверкой лазеров защиты кормы, в то время как бронебойные снаряды «тэ десятых» легко дырявили и двигательные группы, и ракетные шахты фрегата.
Перед Гайомартом встал выбор: погибнуть, протаранив благообразно парящий строй роты Чадовича, либо бесславно бежать.
Возможно, Гайомарт стоял за геройскую гибель. Но у фрегата был свой командир – первый на мостике после Бога. И он выбрал спасение экипажа.
«Гита» круто набрала высоту и, поймав в корму еще с десяток снарядов, умчалась.
– Вот про такие коллизии и говорят «дали прикурить», – сказал Растов, широко улыбаясь.
– Интересно, что такое Гита? – спросил Кобылин у пространства.
– Женское имя, – ответил Помор.
– Откуда ты знаешь?
– Люблю смотреть клонские каналы по визору. Ну, до войны любил… Там женский состав всегда такой ядреный был! Так вот по каналу «Первый Благочестивый» показывали сериал «Бедная Гита», про крестьянскую девушку, которая пешком идет в город учиться. Поступает там в пединститут… А тут один преподаватель такой видный, с усами… Но женатый… Короче, серий двадцать просмотрел.
Лунин вежливо дослушал излияния Помора и выдал сухую справку:
– В данном случае Гита это название конкордианского города на планете Укбар.
– Что теперь-то, командир? – спросил Игневич.
– Не знаю, – ответил Растов. – Хотелось бы надеяться, что ничего.

Глава 7
Майор ГБ Илютин

Август, 2622 г. Каньон Удав Планетоид Фраский-Лед, система Посейдония 
Вслед за «Гитой» прочь из каньона рванул фрегат «Ахваз».
Разрывая в клочья камуфляжную сеть и ведя бешеный, но неприцельный огонь по затянутому снежной взвесью ложу каньона, «Ахваз» поднялся на четыре километра и начал разгон для ухода в Х-матрицу…
Не тут-то было! Строгий окрик Гайомарта с борта «Гиты» призвал командира «Ахваза» вступить в бой с флуггерами друджвантов. Ослушаться тот не посмел.
По всей логике, теперь должен был взлететь линкор «Камбиз». Но его командир отчего-то медлил…
Эти минуты неопределенности измотали Растова почище, чем сам бой. Майор привык доверять командованию и всерьез не думал, что его уполовиненную роту могут бросить дуэлировать с «Камбизом»… Но жизнь – она ведь богаче наших представлений о ней. Растов знал это как никто.
Поэтому какой-то частью своей бронетанковой души он был готов к дуэли с «Камбизом». Дуэли, проигранной с первой секунды…
Однако вместо «Камбиза» на поле боя внезапно возникли цели куда более соразмерные.
Казалось, что появляются они из ниоткуда – отвор тоннеля, выходящего из стены каньона в районе бывшей стоянки «Гиты», был превосходно замаскирован по-собачьи свисающим языком ледника.
Но в первую секунду всем было безразлично, откуда они взялись.
Понять бы, что  это!
Автоматика танка быстро установила, что перед ними многоосные транспортеры, но не смогла определить их модель и, следовательно, назначение.
Ясно было, что машины клонские. Но служат ли они пусковыми установками баллистических ракет или водовозами, командно-штабными машинами или модулями передвижного госпиталя? Кто знает!

Танки Растова быстро распределили между собой цели и сопровождали их с хищным вниманием. Но с приказом на открытие огня майор медлил.
– Командир, уйдут ведь! – волновался комвзвода Ченцов, чей танк был к этому времени вытащен из-под завала «Шамширами». – Разрешите стрелять!
– Не разрешаю.
– Но почему?! Почему?!!
– А вдруг мирное население?
– Да откуда оно здесь возьмется?!!
– Неважно откуда. Стрелять без идентификации – не будем, – с мрачной степенностью постановил Растов.
Вклинился Лунин:
– Тогда такое предложение: пустить за ними два танка. Пусть расстреляют из пулеметов ходовую головной машины. И вреда никакого, и поехать они никуда уже не смогут! Будут вынуждены ждать, пока мы возьмем их в плен!
С этим здравым предложением Растов готов был бы согласиться. Если бы не «Камбиз».
Отправленные в погоню за клонскими машинами танки почти наверняка подставятся под огонь кормовых батарей клонского линкора. А рисковать своими экипажами ради того, чтобы пофорсить перед клонами… Нет, этого майор не хотел. Нафорсился.
Вдруг, пронесшись между «Динго» Растова и ченцовским «пятьдесят вторым» на высоте полета саранчи, на мониторах возник угловатый «Кирасир» редкой модификации «Nachtvogel» от европейской космоверфи «Daimler FRB».
Десантно-штурмовой флуггер гнался за уходящей колонной неопознанных колесных транспортеров. Не прекращая поступательного движения, «Кирасир» развернулся кормой к колонне, откинулась десантная аппарель, в глубине транспортного отсека забились огоньки. Осназовцы молотили из автоматических пушек.
Плотный поток снарядов перерубил третий транспортер, за ним – второй.
Кто бы там ни был на борту шустрого «Кирасира», по поводу «гражданских в колонне», он в отличие от Растова не рефлексировал.
– Вот это орел! – одобрительно осклабился Помор.
Но в азарте погони пилоты «Кирасира» забыли о том, о чем хорошо помнил Растов: о восьмерке гигаджоульных лазеров защиты кормы на линкоре «Камбиз».
«Кирасир» был для них слишком легкой целью. И, когда бортстрелки русского флуггера собрались разделаться с головным транспортером, зенитчики линкора нажали на спусковые педали…
Затаив дыхание от внезапности увиденного, экипаж Растова наблюдал, как «Кирасир» потерял огромный кусок обшивки из правого борта и, перевернувшись два раза, рухнул на дно каньона.
Если бы он взорвался, разлетевшись на тысячу мелких кусочков, за Растовым еще оставалась бы свобода выбора. Но искалеченная машина не развалилась – а значит, у нее на борту могли оставаться выжившие. Их надо было подобрать.
– Ну что же, Лунин, – вздохнул Растов, – придется нам принять твое предложение. Но рисковать будем все, чтобы по-честному… Рота, внимание! Направление – упавший «Кирасир». Вперед!
Но едва успели танки сдвинуться с места, как в наушниках Растова зазвучал незнакомый голос:
– Говорит майор госбезопасности гм-гм… Илютин. Вызываю командира танков гм-гм… «Т-14».
Это «гм-гм» было похоже на звуки, издаваемые конем. Растов, ни разу не конеборный, был уверен, что Илютин и похож, ну хотя бы чем-то похож на коня.
– Здесь майор Константин Растов. Командир первой роты тяжелого танкового батальона. Слушаю вас.
– Растов? Гм-гм… Рад знакомству. Я с «Кирасира»… Вы, наверное, видели.
– Да, конечно. Уже идем к вам на предельной скорости!
– Здорово, что на предельной. Но… гм-гм… в этом нет необходимости.
– Вам помощь не нужна? – уточнил Растов.
– Не нужна. Сами вылезем, – твердо сказал Илютин.
Майор прямо опешил. Если не нужна помощь, зачем же этот «гм-гм» вышел на связь?!
Илютин, к счастью, не стал скрывать своих чаяний:
– Прошу вас повернуть направо и блокировать тоннель, из которого выехала клонская колонна.
– Принял. Если кого-то увидим – что? Огонь на поражение?
Судя по тому, как стрелки «Кирасира» минуту назад обошлись с колесными транспортерами, Растов ожидал ответа «Конечно, мочить их, сволочей!». Но Илютин и тут удивил:
– Никаких… гм-гм… поражений! Всех разоружать и брать в плен.
– Так точно!

Танки Растова не успели свернуть в пятисотметровый аппендикс, ранее служивший убежищем для «Гиты», как им навстречу из-за обваловки флуггерного капонира выскочили легковые мобили. С десяток где-то.
Выполняя пожелания Илютина, «Динго» дал предупредительный выстрел дымовым снарядом. Все танки роты разом включили боевые прожекторы и дважды мигнули ими. Мол, сливайте воду, мужики.
Один из мобилей попытался улепетнуть. Но танк с бортномером 63 ловко перерезал ему путь.
Мобиль вильнул вбок, уткнулся в сугроб и замер.
Другие покорно остановились. В самом деле, что они могли поделать против танков?
– Товарищ Растов, ваша партия! – сказал Игневич.
– Я выступать не буду, некогда, – отмахнулся майор. – С пленными остается третий взвод, а мы продолжаем движение к тоннелю.
Еще две минуты езды – и вот наконец они у цели.
Поскольку все флотские чины как один твердили, что в системе Посейдония находится импровизированная база инсургентов, Растов, естественно, ожидал встретить здесь только легкие сооружения: наспех вырытые полукапониры, модульные казармы, оборудованные под жилье транспортные флуггеры и посадочные площадки из выровненного бульдозером реголита.
Собственно, все это он и увидел.
Но – не только.
А что еще?
Три полноценных бетонных дота.
Капитальный блокгауз неясного назначения.
И, главное, обрамленный тусклыми габаритными огнями зев тоннеля. Основательного, поперек себя шире: спокойно разъедутся два поезда. А может, и три.
Тоннель достаточно круто уходил в глубь планетоида, и потому разглядеть из танка можно было лишь первые сто метров тюбингов, армированных изнутри гнутым двутавром. «Точно брюхо мумифицированного бронтозавра», – пронеслось в голове Растова.
Дальше тоннель перекрывали герметичные ворота.
Вот в чем был совершенно уверен Растов, так это в том, что отнюдь не инсургенты вырыли это все за последние горячие недельки.
Тогда кто?
Наверняка майор Илютин знал кто. Да только ему почему-то не сказал. «Не счел, понимаешь, достойным».
Тут, легок на помине, в наушники вернулся Илютин.
– Растов, вы уже… гм-гм… доехали до тоннеля?
– Да. Только что.
– Выдайте, пожалуйста, картинку в свой… гм-гм… батальонный канал.
– Даю.
Илютин несколько секунд молчал, оценивая увиденное. Затем удовлетворенно угумкнул и воскликнул:
– Дивно! Дивно! Ну что же… Мы тут задерживаемся минут на пять-десять… А на счету… гм-гм… каждая секунда. Прошу вас провести взлом дальней пары бронедверей тоннеля своими силами.
– Взорвать, что ли?
– Да лучше бы выдавить. Но если не будут поддаваться, тогда ладно… Взрывайте.
«То мы работаем за артиллерию, потом за ВКС… А напоследок за осназ… На все руки мастера!»
Игневич тоже взял слово.
– Не хочу показаться самым умным, товарищ командир, но у нас же есть плазменные резаки. Сам Бог велит ими воспользоваться!
Помор, который тоже обожал плазменные резаки незамутненным детским обожанием, все же поспешил отрезвить товарища, а заодно и Растова:
– С прискорбием сообщаю, что килоампер-часов осталось – кошкины слезки. Поэтому резаки отменяются.
– Отставить разговорчики! – скомандовал Растов. – Сказано давить – значит будем давить.
Сперва три «Т-14» выстроились в ряд и попро-бовали выломать ворота сразу по всей ширине тоннеля.
Но силенок не хватало. Возможно, виновата была малая сила тяжести, из-за которой гусеницы оскальзывались о бетон и хорошего навала не получалось. А возможно, двери были сделаны очень с запасом…
Но стрелять Растов не хотел. Равно как и включать плазменные резаки. Встать с нулевым аккумулятором на задворках вражеской базы – это же глупость глупейшая! И опаснейшая.
Поэтому продолжили действовать дедовскими методами.
Три машины стали одна за другой цугом. «Пятьдесят четвертый» уперся носом в корму «Динго». «Пятьдесят второй» уперся в «пятьдесят четвертый». Потом вся троица отползла от бронедверей метров на сорок. А потом по команде Помора ка-а-ак дала тягу!
Трехсоттонный таран ударил по левой створке ворот, и она согнулась, как жестянка.
Из треугольной пробоины хлынул воздух вместе с неизбежным при разгерметизации летучим мусором: бумагой, полиэтиленом, одеждой и даже едой – Растов заметил караван сарделек в облаке риса.
Затем камера поймала и увеличила для Растова чайный стаканчик. Автопереведенная надпись на фарси гласила: «Чай зеленый крупнолистовой «Блаженство», первый сорт».
«Значит, нора клонская», – заключил майор.
От этой мысли ему неожиданно сильно полегчало. Очень уж он не любил столкновений с отечественными тайнами, одновременно и опасными, и какими-то… свинцовыми.
Танки ударили еще два раза и полностью выломали погнувшуюся бронедверь, чтобы не мешала.
За ней тоннель расходился на два, причем оба рукава круто изгибались. Один рукав уходил налево, другой – направо и вниз. Ни людей, ни техники – только несколько больших ящиков, неловко выпирающих из слишком тесных для них ниш.
Илютин был тут как тут.
– Растов, это вы вторые двери… гм-гм… открыли?
– Ну как сказать – «вторые», «первые»… Те, которые в ста метрах от начала тоннеля.
– Значит, вторые.
– И что нам это дает?
– Надо… гм-гм… подумать… Стоп! – Голос Илютина резко изменился. – Дайте увеличение на вон тот зеленый ящик!
– Который в нише?
– Да-да!
Растов дал.
– Итить его налево! – воскликнул неожиданно сильно впечатленный Илютин. – Этот ящик – укупорка боевой части бомбы «Рух»! По крайней мере, он так маркирован!
Растов мгновенно сообразил, что к чему.
– Тоннель заминирован, верно? – спросил он Илютина.
– Верно… Слушай, майор, буду с тобой откровенен, чего за моим ведомством обычно не водится… Готов?
– Да.
– Тогда так. Если по правилам, я должен сейчас тебе скомандовать из тоннеля уходить. И дожидаться… гм-гм… моих саперов. Они в экзоскелетах зайдут, все разминируют. А ты будешь стоять на безопасном удалении от входа в тоннель… Но это по правилам. Которые не годятся. Потому что если вдруг из тоннеля выедет любой вшивый «Паланг», он моих саперов как тараканов… гм-гм… перебьет. Поэтому я хочу, чтобы ты продвинулся еще вперед и перекрыл оба тоннеля своими машинами.
Растов выдержал многозначительную паузу и наконец ответил:
– Я тоже буду с вами откровенен, товарищ майор госбезопасности. Если по правому борту от моего танка взорвутся три с половиной тонны силумита, а именно столько несет бомба «Рух», то броня может не выдержать. И тогда весь мой экипаж погибнет от тяжелой компрессионной травмы. Поэтому вопрос: что там внизу такого ценного, из-за чего имеет смысл рисковать жизнями моих людей?
– Вы же рисковали в Стальном Лабиринте, так?
– Рисковал… Забавно, что вы в курсе.
– Я в курсе. Так вот, майор: там, внизу, штука поважнее Стального Лабиринта.
– Считайте, заинтриговали.

«Динго» свернул в правый рукав тоннеля, аккуратно обминул ящик с боевой частью бомбы «Рух» и самым тихим ходом протянул вперед еще метров тридцать. Растов, Кобылин и Игневич во все глаза присматривались к каждой шероховатости стен, к каждому подозрительному пятну на полу.
Если клоны заминировали вход в подземную часть своей базы огромными бомбами, то резонно было предположить, что внутри таится еще множество смертоносных сюрпризов.
И это вовсе не обязательно должны быть килотонные адские машины.
Клонские саперы могли использовать и крошечные мины.
И напалм.
И подручные материалы: газовые баллоны, кислородные резервуары, емкости с маслом, канистры с топливом…
Но не только боязнь подрыва на фугасе обострила чувства Растова до предела. Майор и в самом деле был заинтригован словами Илютина о «штуках покруче Стального Лабиринта».
Воображение Растова рисовало маслом и акварелью.
Тут тебе сверхмашины-терраформеры, покорные каждому мановению руки…
Тут тебе и летательные аппараты с маневренностью как у джипсов-гребешков…
И Х-двигатели размером с гору, свободно переносящие на тысячи парсеков целые планетоиды…
Но если где-то здесь и впрямь имелся огромный ксеноартефакт, то упрятан он был получше, чем смесь исследовательского зонда с техногробницей знаний на планете Навзар. На его присутствие вообще ничего не намекало. Во тьму, прорезанную прожекторами танка, уходила самая прозаичная бетонированная кишка. Выходит, чудеса подпольные, снова?
Растову вдруг вспомнился поединок с Кави-усаном на палашах. Стальная ловушка, истошные крики профессора Терена, сломавшего себе ногу, ощущение бесприютности и отсутствия выхода – вот как было в прошлый раз, когда он гонялся за грозными инопланетными чудесами… Растов поежился.
Меж тем пустота и безвидность коридора взывали к деятельной стороне его натуры.
«Хоть бы уже напал кто», – подумал он и тотчас сам себя отругал за мальчишество.
Вдруг майору почудилось, что по броне танка кто-то постучал. То, что камеры кругового обзора ничего не показывают, перестало казаться Растову достаточным основанием к тому, чтобы игнорировать неопределенную угрозу, которая послышалась ему в этом едва заметном стуке. Майор испытал острое желание взять автомат и немедленно выбраться из танка, проверить, что там снаружи.
«Да нет, просто послышалось», – попытался убедить себя Растов.
– Товарищ командир, – напряженным голосом сказал Кобылин, – то ли у меня глюки, то ли под танком что-то… как будто возится.
Растов вздрогнул.
– Разрешите, я схожу проверю! – сразу вызвался безотказный Лунин. – Все равно я в танке лишний, сижу тут в позе земляного червя…
– Нет, тебе сегодня и так досталось. Оставайся за главного. Пойду я. Со мной Игневич, – решил Растов. – Бери автомат, мичман… Пошли.
Игневич неожиданно громко раскудахтался: «Зачем еще?!», «Мнительность – общий враг!»… Как видно, не хотел геройствовать совсем.
Но Растов был неколебим.

Ходить при почти отсутствующей силе тяжести было чудовищно некомфортно. Без работы магнитных ботинок, надежно припечатывающих каждый шаг майора к надгусеничной полке «Динго», они рисковали прокувыркаться, стучась головами в свод тоннеля, до самого появления Илютина.
– Ты стой здесь, – приказал Растов, когда они с Игневичем добрались до крыши моторно-трансмиссионного отсека. – Свети в тоннель, держи автомат наготове.
– Так точно… Наготове. – Игневичу было явно не по себе.
Растов выключил электромагнитные обмотки и шагнул за кормовой срез танка.
Как он и ожидал, его двухметровое падение превратилось в семисекундный нырок в черное молоко вечной ночи тоннеля.
Внезапно невидимая рука схватила Растова за щиколотки и дернула вниз, непреклонно и сильно.
Майор даже не успел испугаться, как грохнулся на бетон! Будто бы невесть откуда взялась сила тяжести, как на Земле, а то и посильнее!
– Товарищ майор, с вами все хорошо?! – крикнул Игневич. – Мне спуститься?
– Все нормально, – прокряхтел Растов. – Ты сам-то как? Ничего не чувствуешь?
– Домой хочется… И лимончеллы итальянской, мне одноклассник бутылку подарил.
– Я не про то вообще!
– А что я должен чувствовать?
– Повышение силы тяжести… Как? Ощущаешь?
– Н-нет.
– Ну как же?! Они тут вроде силовой эмулятор включили… Гравитацию.
– Нет никакой гравитации, командир. – В голосе Игневича зазвучала тревога. – У вас-то у самого все путем?
– Забудь, – немного невпопад ответил Растов.
С этими словами майор, не вставая, перевернулся на другой бок и посветил под танк. Надо было все-таки разобраться с этим загадочным стуком.
Луч фонаря скользнул по каплям свежей окалины над буксировочным крюком, по пыльным узорам на рустованном брюхе, по череде балансиров… А вот еще какой-то шершавый наплыв… «Грязь, что ли?»
Вдруг Растов похолодел.
То, что в первый миг показалось ему «наплывом», куском спрессованной пыли напополам со льдом, имело, несомненно, искусственное происхождение!
На то указывали серебристый диск толщиной в треть пальца, которым образование крепилось к днищу «Динго» ровно под двигателем, и несколько тонких металлических усов, выброшенных в стороны.
Магнитная мина с устройством неизвлекаемости.
– У нас под днищем магнитная мина, – сказал Растов, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.
– А почему она стучала? – спросил Кобылин, продемонстрировав незаурядную для их ситуации тягу к абстрактному знанию. – Ведь магнитная же! Должна прилепиться и все.
– Прекрасный вопрос, – процедил Растов. – Просто замечательный… А как ее обезвредить, тебе не интересно?
– Ну… – Кобылин стушевался.
Ответа на вопрос Растова – как обезвредить? – никто не знал. А вот вопрос Кобылина неожиданно получил наглядный ответ.
Невидимая рука снова прижала майора к бетону. Тут же, прямо на его глазах, мина отлепилась от днища танка и беззвучно шлепнулась на пол тоннеля. Помедлив секунду, она подпрыгнула обратно и вновь прилипла к броне «Динго».
Вместе с этим Растов ощутил, что странный гравитационный эффект исчез и его снова ничто не удерживает.
– Мужики, – тихо сказал майор, – похоже, тут где-то поблизости сидит гномик и играется рычагом эмуляции гравитационного поля.
– Знать бы, гномик наш или клонский.
– В данный момент это не важно. – Растов даже не улыбнулся, хотя шутка была смешной.
В разговор вклинился Лунин, сама рассудительность:
– Я не понял, что вы имеете в виду, командир. Я не чувствую никаких колебаний силы тяжести.
– А я чувствую, – голос Растова становился все более усталым. – Кроме того, мина на моих глазах падала вниз, а потом снова прилепилась к днищу… Вы ведь слышали, как она стукнула?
– Вроде того, – неуверенно сказал Кобылин.
– Но вообще это странно, – разглагольствовал Лунин. – Магнитную мину не оторвать и усилием в двадцать «же»… А если бы ваш гномик подавал тридцать «же», вас бы уже на пол намазало! Как клонский сыр с укропом и фенхелем на горячую кукурузную лепешку.
С брони подал сердитый голос Игневич:
– Товарищи командиры, надо бы обсудить, как обезвредить мину. А не гномиков.
– Я думаю, без саперов мы ничего не сделаем, – вздохнул Растов, поднимаясь с корточек. – Поэтому приказываю всем покинуть танк и следовать за мной.
– Ни сна ни отдыха измученной душе, – проворчал Помор и заглушил мотор.

Глава 8
Аквариум

Август, 2622 г. Вара-20 Планетоид Фраский-Лед, система Посейдония 
Так гвардейский экипаж остался без своей боевой машины и встретил появление илютинских саперов в несолидном для танкистов пешем строю.
Растов быстро втолковал сержанту-саперу в великолепном противовзрывном экзоскелете суть проблемы, не забыв предупредить и о загадочном гравитационном гномике. Затем он направился к Илютину, который, как заведено у офицеров ГАБ, выделялся из общей массы осназовцев особой степенностью движений и эксклюзивным цветом антирадиационного напыления бронескафандра.
Видал Растов серебряные броники, видал и золотистые, а вот у Илютина был какой-то вызывающий, бабский аквамарин! Отражает ли этот цвет высокий ранг носителя, или же являет новый секретный функционал (может быть даже, и сбойный; к примеру, это скафандр-хамелеон, у которого система адаптивной подстройки цвета сломалась, застряв на этом неуместном аквамарине) – оставалось лишь гадать.
Соблюдая неписаный кодекс взаимной вежливости, оба офицера одновременно отключили защитную поляризацию на бронестеклах. После чего смогли увидеть лица друг друга.
Как и ожидал Растов, у обладателя аквамаринового скафандра оказались недоверчивые и жестокие глаза человека, привыкшего из года в год вглядываться в опасную тьму за небольшие, в сущности, деньги.
– Гвардии майор бронетанковых войск Растов, – представился он первым.
– Интересно, есть здесь хоть один человек, который не знает, что командир тяжелой танковой роты первого батальона – тот самый Растов? – сказал Илютин без тени улыбки. И тоже представился формально: – Майор госбезопасности Илютин. Зовут Афанасий.
– Приятно познакомиться. Константин. Мы подцепили мину-ловушку. Пришлось бросить танк. Чувствуем себя как черепахи, которых вынули из панциря… Поэтому расчитывать на нас, как, допустим, на какой-нибудь осназ, я бы не стал.
Но Илютин не очень-то слушал. По крайней мере, спросил о своем:
– Скажите, Константин, в вашем бронике есть переводчик?
– Новейший «Сигурд-2». Но зачем тут?..
– Вы же видели, как мы загремели? Ну, на «Кирасире»?
– Видел. Все видели.
– Мне так бока намяло, что парсер моего скафандра накрылся, сука, звездой…
Растова удивила эта «сука», но он сделал вид, что нет. Как, кстати, и то обстоятельство, что в радиообмене Илютин обращался к нему на «ты», а после личного знакомства перешел, наоборот, на «вы».
В конце концов, человек после аварии. Контуженый-заслуженный.
Илютин продолжал:
– Со мной еще двое спецов было… Нету их, короче.
Растов сдержанно кивнул. «Нету» значит «нету».
– Вывод: пойдете со мной, поможете в одном деле.
– Какое хоть дело? Намекните, что ли.
В этот момент с Илютиным связались его саперы, и тот, пробормотав «извините», переключил канал.
Пока майор ГБ принимал доклады и раздавал распоряжения, Растов исподволь наблюдал за тем, как колдуют саперы над зеленым саркофагом, начиненным тоннами силумита.
Все было как в учебном фильме. Саперы для начала облили укупорку БЧ «Рух» сверхсмачивающим радионепрозрачным гелем. Он изолировал заряд от возможных импульсов дистанционного подрыва.
Затем они пробуравили стенку безвибрационным сверлом «Червяк». Ввели в дырку микрокамеру на световоде. Это позволило саперам получить живое изображение собственно боевой части бомбы – трехметрового стального цилиндра, начиненного взрывчаткой и электроникой командных механизмов.
Ну и главное: аккуратно пошуровав гибким световодом, под дальней стенкой контейнера они разглядели прилепленное к бомбе ИВУ – инициирующее взрывное устройство.
В дело вступил сапер с офицерским пистолетом «ТШ-ОН» на бедре, который до сих пор стоял безучастно в стороне от вечеринки.
Растов вспомнил, что саперы называют таких «хирурги». На счету «хирургов» – тысячи обезвреженных бомб. У них точные, чувствительные пальцы и зоркие глаза. А еще как будто кто-то сверху шепчет им на ухо, как надо действовать… Потому что ни в каких учебниках самые важные нюансы не объяснить. То есть попробовать, конечно, можно. Но будет не то…
В общем, «хирург» взялся за дело.
Он раскрыл объемистый сундучок и извлек из него большой черный пистолет, похожий на сигнальную ракетницу. Он переломил его, как архаичную охотничью двустволку, и зарядил с казенной части баллончиком, несущим маркировку химической опасности.
«Кислота. Сейчас будет дырку прожигать», – вспомнил Растов кадры учебного фильма.
Дыра, которую проделал «хирург», была размером с ладонь и очертаниями напоминала Австралию.
Растов ожидал неких продолжительных и сложных манипуляций с электроникой – ведь все-таки там ИВУ!
Но их не последовало.
«Хирург» просто запустил в дыру пятерню, облаченную в специальную сенсорную перчатку, и плавным движением фокусника вытащил устройство на свет божий. После чего немедленно отправил зловещую синюю коробочку в толстостенный контейнер, наполненный поглощающим гелем, который подал ему расторопный сапер-ассистент.
– Люблю смотреть на такое… – сказал Илютин, вырастая за спиной у Растова. – Ну что, готовы идти?
– Вообще-то не готов. Я должен удостовериться, что с моей машиной все в порядке.
Илютин скривился – мол, что за детский сад. Но на словах согласился:
– Ну пойдемте, почему бы и нет. Нам все равно в ту сторону.

Возле «Динго» стояли два сапера.
При приближении старших офицеров они с энтузиазмом отдали честь Илютину и полностью проигнорировали Растова.
Растов не стал придираться – мало ли, может, совсем на ногах не стоят уже.
– Товарищ майор, магнитная мина обезврежена! Визуальный осмотр танка проведен, других взрывоопасных устройств не обнаружено!
Илютин был краток:
– Спасибо, Климович. Свободны.
К Растову подскочил взволнованный Лунин:
– Ждем ваших приказаний, товарищ майор!
– Остаешься за старшего.
– А вы?
– Я на прогулку… Вот, с товарищем майором.
Илютин кивнул. Мол, да, ему ведомы знатные маршруты…
– Тут, кстати, осторожней, – сказал Растов Илютину, указывая на пол близ кормы танка. – Странный эффект наблюдался. Интенсивная осцилляция гравитационного поля. Хотя для гравитационного поля оно действует слишком избирательно…
Илютин снисходительно отмахнулся – как гинеколог от порнографии.
– А, это магназер.
– Прошу прощения, что такое «магназер»?
– Ну, магнитные… гм-гм… финишеры на авианосцах знаете?
– Имею представление.
– Так это то же самое. Направленное магнитное поле высокой напряженности, формируемое потоком монополей… гм-гм… Дирака. Его тут клоны используют, как говорится, и в хвост и в гриву.
– Чтобы что?
– Чтобы производить ту самую продукцию, ради которой я сюда прилетел. Идемте.
Растов так спешил удалиться от пучка монополей Дирака, который вызывал в нем безотчетное раздражение, что «лунная походка» ему совершенно не давалась. При очередном шаге он оттолкнулся от пола с такой силой, что подлетел к двутавру на потолке и по-клоунски стукнулся о него теменем.
Илютин поглядел на это неодобрительно.
– Знаете, над вами надо взять шефство. Обо что биться – это ваше дело. Но если там стоит мина-ловушка… Начальство меня четвертует, если узнает, что у меня на глазах погиб сын Растова.
Пришлось гвардейцу-танкисту переступить через гордость и ввериться в руки осназовцу в штурмовом скафандре «Валдай».
В отличие от более простых и легких танковых бронескафандров штурмовой «Валдай» был отлично приспособлен для перемещений в невесомости.
Осназовец деликатно приобнял майора за плечи, после чего два полупрозрачных огненных мотылька под подошвами его железных ботинок создали тягу, полностью уравновесившую вес обоих. Ну а реактивный выхлоп между лопаток осназовца властно повлек их вперед.
Несмотря на киногеничность, полет был не особо комфортным. К счастью, коридор оказался коротким, и вскоре они уже уперлись в люк-диафрагму, выкрашенную в яркий оранжевый цвет.
На люке сияла поддельным золотом эмблема: пробирка, из которой вырастает роза.
– Теплица тут у них, что ли? – попробовал пошутить Растов, ткнув пальцем в розу.
– Это эмблема клонского министерства здравоохранения… Которая, впрочем, не отражает реальную ведомственную принадлежность объекта за шлюзом.
– И какова же эта принадлежность?
– Военная, ясен пень. Как и все здесь, на базе Вара-20.
– Так это объект класса «Вара»! – удивился Растов. – Так бы сразу и сказали…
– Я думал, очевидно, что перед нами – одна из секретных передовых баз Конкордии.
– Мы, танкисты, доверяем только тому, что видим. Я лично видел временную стоянку флота… И никаких капитальных баз!
– Сейчас мы это исправим, – пообещал Илютин загадочно.
С этими словами он извлек из транспортного отсека своего скафандра плоский портфель крокодиловой кожи с чванливым фравахаром на пряжке и тремя сквозными пулевыми отверстиями.
«А портфельчик-то наверняка сняли с какого-то генерала… Ехал, небось, в той самой колонне, которую мы по доброте душевной отпустили. Тут-то его осназ с борта «Кирасира» и прихлопнул…»
Илютин раскрыл портфель, достал из него пачку бумаг.
– Включите, пожалуйста, в своем скафандре «Сигурд», – попросил Илютин. – Главное – сканер не забудьте.
Следующие десять минут они потратили по-офисному. Сканировали документы, переводили, обсуждали. Растов еще и кофе пил – из поилки своего скафандра.
Искали, разумеется, штатный способ открытия люка-диафрагмы с золотой розой.
В какой-то момент майор уже разуверился в том, что Илютину улыбнется удача, и предложил:
– Давайте, может, по старинке? Силумитом?
– Взрывать нельзя.
– Там что, хрусталь?
– Ну, практически. Это, по сути, аквариум.
– Внутри рыбы?
– Внутри… гм-гм… люди.
– Плавают?
– Живут.
В этот момент Илютин, чутко прислушивающийся к бормотанию «Сигурда» над очередным документом, воодушевленно воскликнул:
– Ага! Как веревочка ни вейся, все равно конец один!
– Нашли код?
– Да.

Илютин, при всей своей зажатой, жестяной какой-то несимпатичности, был прав в одном: объект за дверями был сопоставим со Стальным Лабиринтом. Может быть, и не по значению – тем более что о его значении и назначении Растов пока не ведал, – но по оказываемому на зрителя воздействию.
От шлюза за люком-диафрагмой вела белая с легким серебристым отливом и очень чистая (Растов не удивился бы, если б выяснилось, что стерильная) полимерная дорожка.
Дорожка приводила на балкон, напоминающий площадку для прыжков в бассейн с трамплина.
А с балкона… открывался вид. На живой аквариум. Который лежал внизу, вверху, слева и справа.
Ну то есть это был не совсем аквариум. А как бы аквариум : разомкнутое каре небоскребов за стеной из воды.
Да, балкон был отделен от «небоскребов» водой – вертикальной ширмой из плоского, степенно струящегося искусственного водопада. Водопад выгибался дугой, образуя половинку цилиндра, и плотно обнимал балкон с трех сторон.
– Что это? – спросил Растов.
– Изолятор при центре «Возмездие нечистым».
– Нечистым – в смысле нам? – уточнил Растов.
– Мы в терминах конкордианской идеологии «неправедные». А «нечистые» – это чоруги.
– То есть центр разрабатывал оружие против чоругов?
– И притом биологическое.
– А вода зачем?
– Это не вода.
– А что? Оптическая иллюзия?
– Да вот еще – «иллюзия», – презрительно отмахнулся Илютин. – Тут серьезные люди… гм-гм… делом заняты! Это антисептик. Новаторская методика изоляции крупных помещений в условиях биологической опасности. У клонов называется «Покров Ардвисуры».
Растов подался вперед и присмотрелся. «Небоскребы» состояли из сотен застекленных ячеек. В ячейках было светло. Там размеренно двигались, сидели, лежали какие-то фигуры… Две руки, две ноги…
Люди? Люди.
А вовсе не чоруги, как он было подумал.
– Так там лаборатория? Это ученые?
– Сейчас мы видим только изолятор. В нем живут те, кто заразился на первом этапе исследований. Ученые из касты энтли, которых клоны не в состоянии вылечить… Фактически они оставили их здесь умирать… Под присмотром горстки врачей – балбесов.
– Погодите. Если я вас правильно понял, эти несчастные заражены вирусом, который они же разработали против чоругов?
– Примерно.
– Но если этот вирус создан конкордианскими учеными, почему они не смогли создать лекарство? В смысле – антивирус?
– Этот вопрос нас тоже интересует, – сухо кивнул Илютин. – Наши агенты донесли, что антивирус создан… Но потом связь с ними прервалась. Черт его знает, что там произошло!.. В общем, я здесь ради этого. И должен во всем разобраться сам.
Просвещенные беседы двух таких разных майоров были прерваны возгласом лейтенанта-осназовца:
– Внимание! В лифте!
Растов и Илютин обернулись на голос.
Растов рефлекторно сбросил автомат с предохранителя, но Илютин жестом хронического хозяина положения отвел его ствол в сторону.
Двери лифта раскрылись. На мостик вышел невысокий человек в ярко-оранжевом защитном скафандре.
Он был безоружен, но знаки различия говорили: перед ними полковник конкордианской армии.
– Я полковник Яздани. Начальник охраны научного центра «Возмездие нечистым». Прошу вас сложить оружие и признать себя пленниками Великой Конкордии.
– Не-не-не! Куда ж признать-то?! – Илютин картинно возмутился.
– В таком случае я ставлю вас в известность, что, хоть вы этого и не можете видеть, вы находитесь под прицелом восьми пулеметов…
Илютин бросил скользящий взгляд на наручный планшет и процедил:
– Почему же не можем видеть? Видим. Действительно, восемь пулеметов… И не упомянутая вами из скромности плазменная пушка.
– Вы самоубийцы! Вы – фанатики!
– Это вы – фанатики. Война уже два месяца как закончилась, а вы продолжаете тут партизанить… Как дети малые.
– Война? Закончилась? Когда? – Голос полковника выдал его обескураженность.
– Восемнадцатого июня сего года, ашвант Яздани.
– Это провокация! – Полковник сделал последнюю робкую попытку защитить свою картину мира.
– Растов, у вас же парсер нормально работает? Покажите господину Яздани обращение Председателя Двух Диванов к народу Конкордии по случаю подписания капитуляции.
Растов некоторое время возился с парсером, пытаясь отыскать нужное. И, конечно, потратил времени в пять раз больше, чем потратил бы на то же действие в обычной жизни. Но все же нашел и включил внешний проектор, луч которого, за неимением лучшего экрана, спроецировал прямо на пол.
Вот так и получил полковник Яздани главную новость года – с пола охраняемого им центра…
«…Я верю в благоразумие граждан Конкордии и призываю их извлечь важные уроки из положения, в котором мы волею Ахура-Мазды оказались», – прозвучали последние слова «капитуляционной» речи.
– Не может быть… Не может быть, – бормотал Яздани.
Растов видел: ему трудно стоять.
«Еще хватит сейчас старичка инфаркт», – с жалостью подумал он.
Однако пронесло. Яздани взял себя в руки.
– А что, если это фальшивка? – спросил он грустным голосом.
Илютин, хороший психолог, продолжил натиск:
– Вместо этого глупого вопроса вам следовало бы задаться умным: откуда здесь, в центре «Возмездие нечистым», вообще взялись два русских майора? Почему нас не остановил многочисленный гарнизон базы? А все дело в том, что Вара-20 была последним очагом сопротивления. Но теперь пала и она. А гарнизон ее частично уничтожен, частично разбежался, частично взят в плен… И я, как военный военному, говорю вам: сдавайтесь, не повторяйте ошибок своих коллег из военно-космических сил. Ведь от вашего решения зависят жизни этих несчастных больных людей… Вы просто погубите их и себя.
– Пусть, – тихо сказал Яздани.

Глава 9
Страх и ужин

Август, 2622 г. Каньон Удав Планетоид Фраский-Лед, система Посейдония 
Стоило Яздани сдаться на милость Илютина, как мостик точно по мановению волшебной палочки заполнился людьми.
«Раз, два, три!» – и вот уже тащат серебристые чемоданчики «химики» в ярко-желтых скафандрах, расставляют треноги неясного назначения осназовцы, тянутся, с беспомощно воздетыми руками, клонские охранники…
Растов, предоставленный сам себе, так увлекся созерцанием внутренностей «аквариума», что ответил на вызов Лунина только после пятого сигнала. А потом долго не мог включиться в разговор, весь поглощенный мыслями о боевых вирусах, чоругах, всеведущем ГАБ…
Замкомроты говорил нечто такое, что не умещалось в голове. Какие-то «взведенные фугасы», «необезвреженные иву»…
Растов, пришедший было в благодушное расположение духа, на всякий случай разозлился.
– Так я не понял тебя, Лунин! – прорычал майор. – Конкретно: какие именно фугасы? Кто именно говорит?
– Игневич говорит! Он надел инженерный экзоскелет. Включил режим электрозрения. И увидел, что над боевой частью бомбы «Рух» в потолок вмурован некий предмет! Он считает, это и есть подлинное ИВУ!
– Иву?
– Инициирующее взрывное устройство!
– А зачем он вообще экзоскелет надел?!
– Сказал, что в гермокостюме мерзнет.
– Бред какой… А что думают саперы?
– Саперов как раз поблизости нет! Ушли в другой тоннель!
– Ну так иди за ними!
– Есть! Но вы, товарищ майор, передайте мое донесение этому, из ГАБ. Сразу, сейчас передайте! Хорошо?
– Хорошо. – Растов отключился.
Майор был уверен, что Игневич, который вместо того, чтобы спокойно сидеть в танке, нацепил инженерный экзоскелет – явно ведь ради какого-то дуракаваляния! – так вот Игневич увидел сквозь бетон смутные очертания некой вполне безобидной вещи вроде электрической распределительной коробки или, может, пожарного датчика.
Ну как «уверен»? Почти на сто процентов уверен. Почти.
Ведь объект класса «Вара» – это объект класса «Вара».
Эту базу со всеми ее секретными лабораториями и производствами клоны могли строить десять лет, а могли – двадцать. Они грызли лед, дробили породу, заливали по дорогущим астроинженерным технологиям тысячи кубометров бетона, тянули кабели…
Зачем?
Чтобы русский десант захватил базу за несколько часов? Чтобы пользовался ею невозбранно?
Нет. Конкордианские инженеры наверняка получали от товарищей из «Аши» – или как там называется у клонов самая главная госбезопасность? – всякие острые вопросы. Насчет того, как штурмовые группы врага отсечь от главных сил, где полить их пулеметным душем, какие ловушки для них подстроить…
И, пожалуй, трудно было поверить в то, что фугасы в виде выложенных на видное место бомб «Рух» со сравнительно простой схемой подрыва – это единственная форма минирования Вары-20. Трудно было поверить… Если предварительно – хорошенько по-думать.

Растову было очень интересно, какое именно впечатление произведет на Илютина сообщение Лунина. Но стоило пробиться к майору ГБ сквозь кольцо окружающих его людей в желтых скафандрах, стоило только сказать «Тут мой замкомроты доносит…», как Илютин, предупредительно вскинув руку, отбежал от Растова, точно от чумного.
Стало быть, получил вызов от кого-то из своих и отошел поговорить.
Выслушав своего невидимого собеседника, Илютин переключил режим связи и очень четко, безо всяких «гм-гм», приказал:
– Внимание всем! Организованно выходим. Нигде не задерживаемся, ничего не берем. Точка сбора – первый блокгауз на поверхности, за воротами базы.
Все присутствующие, не переспрашивая, бодро потопали на выход.
Увы, «лунная походка» не давалась многим, а потому от излишнего усердия к потолку взлетал – как давеча Растов – едва ли не каждый второй.
– Что, товарищ майор, – полюбопытствовал Растов, предусмотрительно переключив рацию на «приват», – получили сведения о дополнительном минировании базы?
Кажется, этим вопросом ему удалось Илютина по-настоящему впечатлить.
– Откуда вы знаете?! – воскликнул он с ударением на «вы». Дескать, «да кто вы такой, чтобы получать подобную информацию так быстро?!».
– У меня свои каналы, – ответил Растов уклончиво, ему хотелось позлить неучтивого госбезопасника.
– Товарищ гвардии майор, я спрашиваю не ради праздного любопытства и прошу вас ответить мне по существу.
Растов снизошел и в двух словах пересказал то, что услышал от Лунина.
– А вам кто сообщил? Саперы? – спросил Растов напоследок.
– Все гораздо хуже. – Илютин покачал головой. – Идемте, идемте…
С этими словами майор увлек Растова с мостика перед «аквариумом». Как два капитана, они покидали обреченный корабль последними, дождавшись ухода команды и пассажиров.
– Информация совершенно секретная… но вам можно, – продолжал Илютин на ходу. – Мы сели в лужу. Хорошо так сели, с размаха… Схема минирования Вары-20 получена нами от противника.
– В смысле, захвачена?
– Если бы захвачена, Константин! Получена! Ее две минуты назад переслали нешифрованным пакетом с борта конкордианского тральщика «Сашав» непосредственно перед уходом корабля в Х-матрицу! За личной подписью Хабада, верховного заотара Конкордии!
Растов ничего не понимал.
– Зачем переслали?! Может, это деза?
– Никакая не деза, уже начали проверять! Над каждой обследованной бомбой «Рух» в потолок вмуровано мощнейшее ИВУ! Которое, со всей определенностью, имеет сложную систему дистанционного подрыва! И систему эту мы не можем полностью заблокировать! По крайней мере – быстро!
– То есть, выходит, клоны могли нас взорвать в любую секунду?
– Могли и могут. – Растову послышалось, что Илютин нервно хихикнул. – Но – не станут.
– Однако же эвакуацию вы объявили?
– Для проформы я обязан. Иначе меня выгонят со службы.
– А откуда такая уверенность, что клоны взрывать не станут?
– Это своего рода сообщение. Не взорвав фугасы Вары-20 и оставив всех нас в живых, верховный заотар Хабад тем самым кое-что говорит нам.
– Что?
– Когда-нибудь поймем.
– То есть вы не знаете?
– Нет.
Все было кончено.
А когда все кончено в бою – значит, все началось для ужина.
Подтянулась мотопехота. Растов с санкции комполка сдал Мирошнику охрану боевого участка. После чего майор вместе со своими молодцами по праву завоевателя занял самый комфортабельный блокгауз неподалеку от входа в тоннель.
В ходе штурма базы возле него не взорвалось ни одного снаряда. Воздушный шлюз блокгауза гонял атмосферу туда-сюда исправно, на бронестеклах не было ни царапины.
Внутри работали и печки, и кондиционеры, «и все прочее СЖО» – как выразился Игневич, разумея системы жизнеобеспечения. Учитывая, что планетоид Фраский-Лед не имел атмосферы, а средняя температура его поверхности составляла 125 градусов ниже нуля по Цельсию, теплый и светлый островок привычной жизни для измотанных танкистов Растова был бесценным подарком судьбы.
Помор сразу же побежал пользоваться «прочим СЖО» – у мехвода от нервов прихватило живот.
Растов с командирской степенностью посетил отхожее место. Мысленно похвалил клонов за его идеальное санитарное состояние, поругал за низкое качество туалетной бумаги и мыла.
Майор уже собрался выходить, когда на приоткрытой двери технической каморки со швабрами заметил яркое пятно.
На мгновение показалось: кровь.
Подошел поглядеть поближе. Вздохнул с облегчением: всего лишь пропагандистский плакат.
Самых ярких, самых контрастных красок клоны никогда не жалели, а тут художник вообще словно взбесился. Собственно, ничего кроме красного, черного и желтого он использовать для передачи своего художественного сообщения не пожелал…
Во весь плакат пылали алые небеса, освещенные багровым солнцем. Вырастая из пламени пожаров, возвышалась почти до самого солнца огромная черная машина на длинных высоких ходулях.
Машина нависала над человеком. Человек на ее фоне был совсем невелик – так, землеройка перед цаплей.
Герой был облачен в желтый гермокостюм, по покрою близкий к российскому танковому. Но следовало думать, что раз плакат клонский, то и униформа – клонская. По крайней мере, по мнению художника.
В поднятой руке танкист держал пистолет. Он целился в шагающую машину супостата.
От всей его фигуры, от этого жеста веяло обреченностью и мужественным упрямством.
– Это еще че за мазня? – спросил у майора Помор, выглядывая из-за плеча.
– Да вот, как видишь… – Растов на секунду задумался. – Какая-то инопланетная образина и отважный клонский герой. Я бы назвал «С голой пяткой на саблю».
– А что написано?
Растову не то чтобы до одури хотелось знать, какую еще задорную глупость приложили к рисунку клонские пропагандоны – «До последнего патрона!» или «Они не пройдут!», – но положение командира обязывало.
Он направил на плакат камеру своего «Сигурда».
– «Они придут» – сухо произнес переводчик. – Будь готов».
Растов с Помором озадаченно переглянулись.
– «Художник Элам Тихшани, – прилежно перевел «Сигурд» заодно и мелкий шрифт на краю плаката. – Вторая военная типография. Синандж, Тэрта».
– Кто придет? – спросил Помор.
– Инопланетные агрессоры.
На выходе из туалета майора перехватили двое совсем молодых танкистов. Растов их толком не знал. Они служили в третьем взводе и принадлежали к молодому пополнению, влитому в роту за день до отлета на Тэрту.
Один парень был откуда-то из Средней Азии, другой – из Санкт-Петербурга.
– Где накрывать ужин, товарищ майор? – спросил азиат.
– А что, есть варианты?
– Ну да, – с воодушевлением вступил петербуржец. – Можно в столовой, а можно – в караулке.
Растов не понял, чем продиктован вопрос. Ясно же, что если есть столовка, то в ней и надо ужинать!
– Рядовой, – вкрадчиво начал майор, – а почему вы вообще предлагаете для ужина караульное помещение?
– Так там крыша какая! Атас! – Азиат взмахнул над головой руками, что, вероятно, было призвано означить внушительность крыши. – Стеклянная! Все звезды видно! Красота!
– Именно так, – подтвердил петербуржец. – Сделали, чтобы дежурный наряд мог визуально наблюдать за небом в окрестностях базы.
«Умный какой», – подумал Растов.
– Раз так, тащите еду в караулку, – повелел он.
Чтобы накрыть стол, двум молодым бойцам времени потребовалось совсем немного.
Каждый притащил охапку сухпайков. Потом на столе выросли термос кофе, термос чая, канистра мангового сока, канистра морса. Зашуршали упаковкой одноразовые чашки, ложки, тарелки… И – опля! Пир на весь мир!
Пайки, они же в соответствии со строгим лексиконом военной науки ИРП, «индивидуальные рационы питания», оказались нескольких типов.
А именно: ИРП-БТ (боевой танкистский), ИРП-ОФ (офицерский, он же на военном жаргоне «осколочно-фугасный»), ИРП-БП (боевой пилотский) и, наконец, некий таинственный ИРП-У (усиленный).
Растову было недосуг допытываться у ротного старшины Вергуна, из чьего хозяйства он упер пилотские пайки и отчего такая дискриминация: одним усиленный паек ИРП-У, а другим обычный ИРП-БТ. Майор вдруг на несколько минут почувствовал себя ветошью, которую колышет осенний ветер. Столь велика была его усталость…
Растов зажмурился и, протянув руку, вытащил паек наугад. Оказалось – боевой пилотский.
Разодрал картонную коробку, вывалил содержимое на колени.
По итогам двухминутного изучения установил, что в паек входят: жареная куриная грудка, гуляш, черничное желе, пшеничный хлеб, шоколадный бисквит, конфеты, специи, сметана и сыр.
«Жить можно!» – повеселел Растов.
Вслед за ним (как выяснилось, вся рота ждала, когда командир сделает свой выбор) потянулись к пайкам и остальные.
Через минуту караулку затопило гудение танкистских голосов – подозрительно похожее на гул танка.
– Э, мужики! – Это был комвзвода Осокин. – Давайте махнемся! Я вам банку лобио, вы мне – гречневую кашу.
– А вот кто любит горький шоколад? Забирайте!
– О, гуляш! Наш неподражаемый армейский рецепт! Имени бравого солдата Швейка! Я такого с учебки не видел!
– А у меня пакетик сушеной айвы! Ее что – размочить надо?
Над всем этим праздничным оживлением плавала широкая чеширская улыбка старшины Вергуна.
Растов вдруг сообразил, что замысел их главного ротного хозяйственника как раз и состоял в том, чтобы танкистов не столько накормить, сколько развлечь…
«В принципе верно, – внутренне согласился Растов. – Тут без двух минут невесомость, жрать все равно почти невозможно. Зато – как там было у Грибоедова? «Шумим, братец, шумим»?.. Или у него это с другим смыслом?»
От вида пищи мысли приятно путались.
Растов откусил кусок куриной грудки и принялся тщательно жевать, чтобы довести мясо до состояния однородной пасты – так его будет легче проглотить, ведь сила тяжести глотанию почти ничем не помогает…
– Как думаете, куда нас теперь? – спросил Кобылин, присаживаясь напротив Растова.
– Ну, куда-куда… Обратно на Тэрту. В Синандж.
– А может, домой, в Кубинку? Было бы справедливо! Добили клонскую гадину в ее самой глухой берлоге – и отдыхать. А?
– Согласен, было бы справедливо. Но что-то мне подсказывает, что если уж люксоген сожгли на переброску нашего полка в Конкордию, то будут нас мариновать где-то на Тэрте в качестве оккупационной части, даже поперек всякой справедливости… Да не расстраивайся ты, успеешь еще за своей собакой!
– Я не расстраиваюсь, – грустно вздохнул Кобылин. – Мне просто Тэрта не очень. Пыльно, жарко, и ноги в носках страшно потеют.
– Товарищ майор, вы разрешите?
Растов обернулся.
Вергун продемонстрировал ему содержимое пластмассового ящика – из ячеек выглядывала дюжина бутылок какого-то статусного пойла.
– Это что?
– Кальвадос.
– Трофейный? – Растов насторожился. Мало ли что могли оставить в помещениях базы клонские спецслужбисты в таких вот безобидных с виду бутылках!
– Почему трофейный? Родной, феодосийский. Нежнейший!
– Уже легче.
– Так вы разрешите?
– А детоксина ты на такую ораву набрал?
– Само собой! – Вергун прямо вздрогнул, дескать, «как вы могли обо мне так плохо подумать?».
– Ну тогда разрешаю!
Скоро уже у всех было налито.
Растов думал, что они просто хлопнут по сто. Молча, по-солдатски, без тостов. Но не тут-то было!
– Глядите! Летит, шайтан! – испуганно крикнул тот боец из Средней Азии, что накрывал на стол, и указал куда-то вверх. – Это вражеский!
Растов поднял голову.
За протяженными плитами бронестекла, из которых был набран потолок караулки, ранее простирались лишь давящая звездная безмятежность и темный массив планетоида Фраский-Базальт, нависающий над ледяными равнинами своего близнеца этаким недостроенным каменным небом.
Теперь же там, в вышине, все переменилось.
Сквозь черное ничто неслись разноцветные искры, светящиеся точки, хвостатые пятна, похожие на молодые кометы.
Возглавлял это сонмище загадочных оптических эффектов упомянутый «шайтан»…
Клонский флуггер!
Крупный…
Тяжелый истребитель?
Да, «Варэгна». Грозный противник флуггеров, а в ударном оснащении – и наземной техники.
«Варэгна» летела прямо на их блокгауз. По крайней мере, так казалось.
– Клоны! – выдохнул Кобылин.
– Что будем делать, товарищ командир?! – Похоже, на грани истерики находился даже рассудительный Лунин.
Растов уже готовился скомандовать «Тревога! Бегом по машинам!».
Но тут «Варэгна» приблизилась настолько, что стали видны некоторые существенные детали.
Истребитель в полете неспешно кружился, как бы вальсировал сам с собой.
Взрывом у него была снесена вся носовая часть вместе с половиной кабины.
Машина летела в сопровождении тучи мелких обломков.
А с некоторым отставанием за «Варэгной» следовало и катапультированное пилотское кресло – почему-то пустое.
– Спокойно! – сказал Растов голосом гипнотизера. – Спокойно… Не забываем, что район планетоида полностью контролируется нашим флотом. Если случится что-то опасное, нам сообщат.
Но просто взять и вернуться к разлитому по стаканам кальвадосу они не смогли.
Сытую безмятежность как ветром сдуло. Вниманием бойцов полностью завладела разворачивающаяся над их головами одноактная пьеса «Гибель эскадры».
Вначале все как завороженные проводили взглядом погибшую «Варэгну». Флуггер прошел на высоте хорошо если метров сто прямо над их блокгаузом.
Истребитель летел медленно. Будь дело на планете с нормальным притяжением и атмосферой, тяжелая машина очень скоро поцеловала бы землю. Но здесь, на Фраскии, сопротивление воздуха отсутствовало. Да и гравитация воздействовала на траекторию «Варэгны» отнюдь не столь сильно, чтобы круто загнуть ее параболой и воткнуть в поверхность планетоида.
Истребитель летел по орбите. Хотя и очень низкой – так что казалось, что он падает куда-то в каньон Удав. Но на самом деле его благополучно унесло за близкий горизонт.
Вслед за «Варэгной» потянулась целая кавалькада флуггеров. Распотрошенных, переломанных, горелых… Но были и совершенно целые! По крайней мере – с виду.
Призраки былой военно-космической мощи Конкордии…
Вот показался проткнутый насквозь обломком дебелого корабельного бимса торпедоносец «Фраваши».
Вот, окруженный страшным облаком из розовых льдинок и обрывков одежды, прошествовал десантно-штурмовой «Ларх», превращенный в решето плотным потоком осколков.
За ним – два истребителя «Абзу». Оба почему-то с выпущенными шасси и вроде бы неповрежденные.
И снова «Фраваши»…
И еще один «Фраваши» – выгоревший до неузнаваемости…
И еще «Абзу», «Абзу», «Абзу»…
Шествие мертвецов.
– Никогда ничего подобного не видел, – сказал лейтенант Бирн, заместитель комвзвода Ченцова.
– А где бы ты видел? – мрачно спросил Кобылин.
– Я, между прочим, в июне космодром Хордад брал. Это на Паркиде, для справки, – заметил Бирн. – Там на нас под конец целый линкор свалился. Частями.
Кобылину стало неловко перед лейтенантом.
– Извини… Я почему-то думал, что ты к нам прямиком из академии… Тогда не понимаю, чему ты  удивляешься.
– Я не понимаю, – пояснил Бирн, – как вышло, что столько разных флуггеров оказалось на одной орбите?
– А я не понимаю, – подхватил Ченцов, – почему столько неповрежденных машин. Пилоты, что ли, в панике катапультировались?
– Трудно ожидать этого от пехлеванов, которые прошли войну от первой минуты до последней, – заметил Растов. – Я ведь так понимаю, что в эскадре «Сефид» оказались только самые закаленные, самые идейные бойцы. А тут такое… хм… безобразие.
Растов еще говорил, когда из-за горизонта показался ключ к их загадке.
Тяжелый авианосец «Севашта».
Их недавний оппонент.
Каких-то два часа назад они засыпали авианосец градом снарядов, а он огрызался из десятков лазерпушек…
Тогда могучий корабль был еще полон сил. Он серьезно попортил нервы Растову и его орлам, а потом благополучно взлетел из каньона, намереваясь или принять бой с русскими кораблями, или уйти в Х-матрицу, чтобы продолжить борьбу с друджвантами в другое время и в другом месте.
Но – не ушел.
Торпеды «Фульминаторов» и главный калибр линкоров дырявили борта и летную палубу, взрывались в ангарах, ломали реакторы и люксогеновые двигатели.
Две трети всех флуггеров на борту авианосца быстро взлететь не смогли – снаряды «тэ четырнадцатых» из роты Растова повредили наружные порты многих катапульт. Из-за этого «Абзу» и «Фраваши» пришлось тащить лифтами на летную палубу, но пропускная способность у такого способа подъема флуггеров была невысока.
В общем, русские торпеды настигли десятки машин прямо в ангарах. Некоторые были разорваны в клочья на стоянках. Но многие попросту высыпались из «Севашты» в открытый космос, когда серия взрывов распорола его правый борт на треть длины корабля…
Как завороженные смотрели танкисты на приближающийся авианосец…
А авианосец смотрел на них черными провалами пробоин…
Первым опомнился Игневич.
– Враг повержен… И я предлагаю выпить, товарищи! – громко провозвестил мичман, выходя в центр караулки. – Разрешите тост?
– Валяй, – хмуро кивнул Растов.
– За наши доблестные военно-космические силы и их неоценимый вклад в дело победы!
Тост был встречен нарастающим бодрым гудением и мало-помалу подхвачен. После явленного memento mori жизнь казалась особенно прекрасной.
– За летунов!
– За ВКС!
– Сколько взлетов – столько посадок!
– Ура!
– Ура! Ура!! Ура!!!

Глава 10
Оккупант

Август, 2622 г. Дошанские рудники Планета Тэрта, система Макран 
На подъезде к знаменитым Дошанским рудникам, на которых зиждилось экономическое величие Синанджа, разговорчики в машине наконец возвратились к главной теме.
– Так кого мы ловить-то должны? – спросил Помор, не отрываясь от рычагов.
– Тебе же объяснили уже два раза. Членов клонской молодежной организации «Меч и пламя»! Боевой организации, между прочим, – напомнил Игневич. – Чем ты слушал вообще?
– Я, честно говоря, во время всех этих лекций о ресурсе двигателя думал.
– С какого еще бодуна?
– А я всегда о нем думаю. И думы мои тяжелы, как петербургий-220… Ты про молодежную организацию расскажи! Где они взяли меч? Из какого места у них пламя? Это, может, повеселее будет.
– Повеселее вряд ли. А вот погаже – точно.
– Я разберусь. Ты рассказывай, – не отставал Помор.
– Нашел эксперта, – засопел Игневич. – Короче, за время войны всем в Конкордии стало не до детей. Детки разболтались, учиться математике и химии не хотят… А что хотят? А хотят, как старшие братья, – геройствовать! Бороться! Познавать мир! Вот и наши клиенты: бросили школы, сбились в стаю, убежали в пещеры, партизанят там. Сосиски на костре жарят. Дури много, ума мало…
– Поня-атно, – лениво протянул Помор. – Хотя и не до конца. Мы-то тут при чем?
Вступил Кобылин:
– А при том, что они уже трех наших патрульных ранили. И четыре грузовика угнали. Да вдобавок едва не осуществили диверсию на люксогеновом терминале. Вовремя наши мину нашли… А то бы половину Синанджского космодрома разнесло.
– Как-то все это мимо меня прошло, – признался Помор, зевая. – Но так и так непонятно, зачем тут мы, танкисты? Почему не послать осназ? У них такие броники! Такие стволы! Все девчонки в барах спрашивают первым делом: «Ты не из осназа?»
– Ответ на этот вопрос лежит в иррациональной плоскости, – сухо и по-командирски абстрактно высказался Растов. – Комендант системы Макран, некто товарищ Иванов – и да, это мой родственник, – позавчера на расширенном военном совете наотрез отказался предоставить хотя бы одного бойца осназ для проведения операции на рудниках. Вместо этого он предложил, цитирую, «предельно широко задействовать те части и те рода войск, которые после операции «Метель» страдают от своей невостребованности и разлагаются морально». Как можем видеть, это было сказано про нас.
– Термоядерно! – впечатлился Помор.
– Так вот оно что! – Это был Игневич. – Ну-ка, сейчас увидим, кто сильнее всех разложился морально…
С этими словами мичман открыл люк и высунулся по пояс – подставляя лицо жаркому ветру Тэрты. В танке запахло полынью, морем, жареной пылью.
– Ну, значит, так, – начал Игневич репортаж для товарищей по экипажу (хотя, по сути, для одного Кобылина, потому что Помор, неотрывно наблюдая за дорогой по роду своих обязанностей, уже видел вытягивание в колонну всех подразделений, а Растов и без подсказок стрелка-оператора знал состав колонны наизусть). – Наш славный поход морально разложившихся возглавляет первый гвардейский разведвзвод первой роты капитана Листова. За ним следует тяжелая и не менее гвардейская танковая рота майора Растова… Аплодисменты, товарищи!
Кобылин несколько раз соединил ладони, облаченные в перчатки гермокостюма. Игневич продолжал:
– Та-ак… А кто же следующий? От кого это идет душок сомнительных этических воззрений? Кто испытывает острое чувство невостребованности? Ага! Я узнал их! Это мобильная пехота майора Мирошника! Та самая, которая в операции «Метель» сыграла ключевую роль защитников арьергарда! Двигаясь в третьем эшелоне, батальон доблестно захватил люксогеновый танкер «Хура», а затем, не считаясь с потерями кислорода и питьевой воды, охранял собственное расположение!
Растов криво ухмыльнулся. Игневич как нельзя лучше выразил суть действий батальона мобильной пехоты, который в операции «Метель» потерял всего-то двух человек ранеными.
– А дальше у нас кто? Три грузовика снабжения под охраной двух «Зубров»! Везут фрукты, шашлык, чачу и прочее, столь необходимое для того, чтобы вечером превозмочь последствия тяжелого морального разложения предыдущих дней…
– Слышь, меня тут малехо смущает, – сказал Помор мрачно, как будто не устраивал Игневич весь этот цирк, – что столько народу… Ну, ты только что перечислил. И все командированы отрывных школьников по пещерам гонять.
– Ну, во-первых, насчет пещер это я для красного словца. Там вообще-то многоуровневый комплекс шахт, всяких выработок… Ну а главное, наше командование страшно циничное. Не верит оно в «просто школьников», которые по воле сердца партизанят. Есть мнение, что школьников какая-то хитрая сволочь направляет.
– Была информация?
– Откуда мне знать? – пожал плечами Игневич и закрыл за собой люк.
Растов посчитал необходимым сказать свое веское слово.
– Да не в том дело, дети или взрослые. Территория Дошанского рудника обширная, чтобы сделать толковое оцепление – масса народу нужна.
– Дожились! В оцеплении стоять будем, – проворчал Кобылин.
– И не говори. Тяжела ты, доля простого русского оккупанта, – саркастически заметил Игневич.

На месте их встретил немолодой офицер в звании полковника, представившийся Вячеславом Портным. Это был высокий плотный мужчина с красивой сединой на висках и бровями-домиками, придававшими его лицу обиженно-детское выражение.
Он прибыл раньше частей 12-го гвардейского полка, на грузовиках вместе с комендантской ротой.
Рота начерно оцепила Дошанский рудник и включила загодя приготовленную пропагандистскую шарманку.
«Мы, русские солдаты, обращаемся к молодежи Синанджа! Юноши и девушки! Война закончилась. Ваши старшие братья и сестры сложили оружие. Пора это сделать и вам. Наши командиры обещают вам полное прощение. Вскоре вы возвратитесь к мирной жизни и продолжите учебу».
Там еще много чего было. Но Растов старался не слушать. Очень уж не нравилась ему эта роль рассудительного и во всем правого оккупанта, обманом выманивающего из крысиных нор молодых, на всю голову больных романтикой ребят.
Зато Портной чувствовал себя на своем месте.
– Я на терриконах пулеметы расставил. – Полковник указал на конусы мертвых холмов. Их склоны были покрыты рядами черных мертвых метелок – конкордианцы, очевидно, пытались рекультивировать терриконы неприхотливыми деревцами. Но из-за войны позабыли о поливе, и результат, конечно, не замедлил – саженцы засохли вопреки своей неприхотливости.
Портной меж тем продолжал:
– Пулеметы держат под прицелом все известные нам выходы из шахт и подступы к рудникам. Так что попытки прорыва мы не боимся. Но я, конечно, не могу гарантировать, что у бандитов нет запасных замаскированных лазов… Так что ваше появление очень кстати – людей нам тут страшно не хватает.
Растов наконец решился на вопрос.
– Послушайте, товарищ полковник, а сколько их всего, этих… бандитов?
«Бандитов, ага. У которых наверняка один пистолет на троих…»
– Сколько? По оперативной сводке ГАБ – от двадцати пяти до тридцати человек.
– М-да, на муху с кувалдой…
– Что вы сказали? – встрепенулся Портной. Мыслями он был весь в укрощении бандитов.
– Не важно. Вы главное мне скажите: как вы намерены использовать бронетехнику?
Полковник явно обрадовался этому вопросу и сразу же увлек Растова за собой.
Они прошли мимо ветхого трехэтажного здания конторы, мимо стоянки бульдозеров и серых будок силовой подстанции. Неряшливо вымощенная бетонными плитами дорожка меж двух отвалов породы вывела их к необъятному карьеру.
Клонские шагающие экскаваторы углубились в толщу Тэрты едва не на полкилометра. По стенам рудника вился серпантин дороги, накатанной пятисоттонными самосвалами.
Вдали чернели рядком выходы из штолен.
А в центре карьера краснело… озеро!
– Карьер тут будь-будь подтопило. Есть глубины в десять метров и даже двенадцать!
– Ничего себе! А как же это получилось?
– Да как-как… – Портной нахмурился. – Когда-то здесь круглосуточно работали насосы, грунтовые воды откачивали… А когда война закончилась – все разбежались… Насосы встали. Вот и натекло…
Растов пригляделся.
Действительно – то тут, то там по пепельным стенам карьера струились ржавые ручейки.
– А отчего вода красная? – спросил Растов. – Водоросли какие-то?
Полковника вопрос рассмешил.
– Да какие водоросли? – хохотнул он. – Соли железа! Я тут с инженером местным спознался, Тугани его фамилия… Очень дружелюбный. Хочет комбинат восстановить. Пацанву жалеет. Ну то есть, кхм… наших бандитов. Все карты предоставил, информацией снабжает…
– Здорово, что такой кадр подвернулся. Сэкономит нам массу времени!
– Так и я о чем! – Портной улыбнулся, обнажив здоровые зубы крестьянского сына.
– Но все-таки, товарищ полковник, – не отставал Растов, – пока что я вижу только, как здесь могут пригодиться плавающие танки… Но мои «тэ четырнадцатые» в этом цветном озере просто утонут.
Полковник снова широко улыбнулся – как будто хотел сказать, что зрелище тонущих танков его еще как развлекло бы.
– Само собой, утонут! Но тут целая операция задумана! Вначале плавающие «ПТ-50» пересекут карьер и вместе с мобильной пехотой заблокируют все выходы из штолен. В это время ваша рота займет позицию на серпантине. Под ее прикрытием мы быстро восстанавливаем разрушенный участок трубопровода. Включаем насосы, удаляем воду. Ваши танки спускаются в карьер. И уже под их эскортом начинает выдвижение роторный экскаватор «Биджар». Он прокопает в стене карьера серьезную такую траншею, метров четыреста… И вот тогда партизанам останется только сдаваться.
– Богато, – впечатлился Растов. – Но, если честно, я не вижу связи: почему наши… школьнички должны сдаться из-за того, что где-то в толще породы появится лишняя дырка?
– Вы не понимаете, майор! – взвился Портной. – Там же целый термитник! Вентиляционные штольни! Технологические потерны! Рельсы для вагонеток! Кладовки! Бытовки! Лифтовые! Медпункты! Буфеты даже! Устроить прочесывание всего этого подземного гадючника силами пехоты – значит без толку рисковать жизнями! Плюс недели времени! А так мы все это обнажим за считаные часы…
Растов вздохнул и нехотя признал:
– Не героично. Но очень здраво.
– Но почему же «не героично»?! – обиделся полковник. – Вот шарахнут по вас из ручного гранатомета в упор – и сразу начнется «героично».
– Спасибо, но в моей биографии такой эпизод уже есть, – сказал Растов.
Ему с неуместной живостью вспомнилась середина второго года службы. Тогда лейтенанта Растова, в полном соответствии с его жаркими чаяниями, перевели из благополучной, аристократичной Кубинки на Клару. С Клары их не раз гоняли по тревоге в пылающий Тремезианский пояс. И вот однажды на планете Каньши в его «Т-10» залепил в упор из «Панцершрека-80» один невероятно злой и безумно отважный космический пират.
Но поскольку, товарищи, такого позорного явления, как пиратство, в Сфере Великорасы нет и быть не может, был то, конечно, не пират, а член незаконного вооруженного формирования …
– А этот инженер Тугани – он надежный? – спросил Растов, просто чтобы что-то сказать.
– Производит такое впечатление. У него два сына там, в катакомбах… Одному тринадцать, другому пятнадцать… Мужик места себе не находит, хочет, чтобы все это поскорей кончилось. Что скажешь – отец…
Растов кивнул. «Не позавидуешь ему».

Когда шли назад, в глазах Портного вдруг появилась хитринка.
– А можно, я вам вопрос, Константин?.. – спросил полковник.
– Можно, почему нет.
– А вот ваш отец, Александр Павлович, он какой? Ну хотя бы в двух словах? Мы-то его только по визору видим. А вы, можно сказать, всю жизнь с ним провели!
Растов опешил.
Сколько раз ему приходилось отвечать на такие вопросы «про папу»… Но каждый раз как в первый!
– Послушайте, товарищ полковник, начнем с того, что я сам его вижу последние годы в основном «по визору»… А когда я в школе учился, он редко раньше часу ночи домой приходил. После чего снова же поработать умудрялся… Ну, какой он? Если несколькими словами, то – закрытый, твердый, сухой… миролюбивый… осторожный.
– Я не совсем про это. Вот напиток у него какой любимый?
– Компот из сухофруктов. Любит он его. Чтобы много чернослива и груш… Клюквенный морс уважает. Сбитень.
Портной слушал во все уши. К удивлению Растова, на лице полковника не угасало выражение интереса.
– А из алкогольных? Что Александр Павлович того… предпочитает?
– Из алкогольных… – Растов крепко задумался, действительно крепко, не для позы. Возможность выпить с отцом предоставлялась ему крайне редко. Вот если бы полковник Портной спросил, какие вина предпочитает его мать…
– Ну, полугар… Медовуху уважает… Из иностранных ценит кальвадос… Особенно если французский… Как-то папа говорил, что попробовал бурбон из Кентукки, это такая атлантическая субдиректория… Так он ему понравился… Оценил его… Пива не пьет… Говорит, почки болят от него.
– А вино?
– Я не припомню, чтобы пил… Ну, может, бывает, – промямлил Растов.
– Ой, спасибо вам. Такое спасибо! Подумать только! Кальвадос! Бурбон! Как коллегам расскажу, не поверят… И, кстати, жена моя, Марта Ивановна, отличный полугар делает! Папе вашему понравилось бы!
Растов покивал. Как не понравиться-то! Он бы и сам сейчас граммов сто пятьдесят накатил… А то и двести.

Проблем не вызвал только первый этап плана.
Крепко отоспавшиеся и плотно позавтракавшие танкисты капитана Листова красиво ворвались в карьер на своих «ПТ-50», плюхнулись в кирпично-красное озеро и, размеренно тарахтя водометами, устремились к штольням.
Как только они достигли цели и сбросили на землю десантников из числа мобильных пехотинцев, с исходных рубежей двинулись тяжелые танки Растова и ремонтники из трубопроводной роты (эти подтянулись из Синанджа только сегодня на рассвете вместе со своей спецтехникой).
Но не успели «тэ четырнадцатые» преодолеть два витка серпантина, как грянул взрыв.
Земля ушла из-под гусениц «Динго»…
Мощности фугаса не хватило, чтобы разрушить бронекорпус машины…
Его, к счастью, вообще не на многое хватило…
Но состоящий из укатанной породы участок дороги вместе с танком отошел от стенки карьера и пополз вниз.
– Полный вперед! – гаркнул Растов. Сонное и какое-то виноватое оцепенение того утра вмиг слетело с него и уступило место мучительной жажде жизни.
– Уже! – буркнул Помор, который за секунду стал мокрым, как водяная крыса.
Танк тем временем имел крен под шестьдесят градусов и подумывал перевернуться на башню.
Когда двигатель «МТД-5» рванул гусеницы на полном ходу, стотонную машину крутнуло так, что крен превратился в тангаж – бульдожья морда «Динго» задралась вверх по склону. В командирском перископе Растова мелькнули оставшиеся далеко вверху танки его роты и расползающееся вдоль склона облако пыли и дыма.
Будь у распоясавшихся деток взрывчатки на два фугаса, дела у Растова пошли бы хуже некуда. Из такого неустойчивого положения «Т-14» легко было опрокинуть взрывом прямо в озеро. А там уже можно было и утонуть от неожиданности…
Но второго взрыва не последовало.
Помор, ловко манипулируя скоростями вращения гусениц, с похвальной быстротой свел «Динго» попятной змейкой на лежащий ниже участок дороги. Уже через полминуты машина приняла горизонтальное положение, и все облегченно перевели дух.
– Вот это расколбас… Практически на ровном месте, – заметил Игневич. Он думал, прозвучит бодро, но вышло скорее сконфуженно.
– А вы все «школьники», «школьники», – зло проворчал Кобылин. – Вижу, с допризывной подготовкой в клонских школах все было норм!
– Либо тут одни отличники партизанят, – предположил Помор.
– Либо с ними и впрямь есть пара талантливых педагогов из «Скорпиона», – сказал Растов.
Он больше не чувствовал себя презренным оккупантом.
Прошло.
Через мгновение майор осознал, что во внешнем мире вовсю заливаются пулеметы.
– Кто стреляет?! Где цели?! – выкрикнул он в ротный канал.
– Засекли источник лазерного излучения, – отчитался комвзвода Ченцов. – По нему и бьем!
– Покажи!
Ченцов дал целеуказание, и Растов немедленно поглядел по азимуту. Стена карьера метров на восемьдесят правее и выше крайнего входа в штольни бурлила фонтанчиками попаданий. Естественно, и следа какого-либо лазера аппаратура не фикси-ровала.
– Отставить стрельбу! – потребовал Растов. – Еще раз, о каком лазере ты говоришь? Дальномер? Наведение ПТРК?
Ченцов справился о чем-то у своего стрелка-оператора.
– Нет, совсем смешной какой-то лазерок был. Похоже, лазерная указка… А если целеуказатель, то с учебной винтовки.
– Они что, дураки совсем? Солнечных зайчиков в нас пускают?
Ценную мысль подал Игневич:
– Знаете, товарищ майор, я тут вот о чем подумал. Мы же не только глушим весь радиодиапазон, но и провода, идущие к фугасам, фиксируем! Я думаю, фугас с фотоэлементом был. Лазером его и инициировали.
Кобылин с профессиональным одобрением цокнул языком:
– Хитрые бестии, дельно. Вот школьнички пошли!
– Да нет, тут точно есть клонская спецура, – заметил Растов. – Такую штуку не только школьник не соберет нормально, но и мы с тобой.
– Я бы мог, – зачем-то сказал Игневич.
– В тебе не сомневаемся.

Подрыв дороги задержал роту на час. Но этим проволочки не ограничились.
Когда саперы занялись насосами, выяснилось, что все это хозяйство остро нуждается в восстановительном ремонте.
Саперы запросили двое суток.
Полковник Портной настаивал на восьми часах. Кричал неожиданно высоким голосом, смешно ругался: «ешкин кот», «саботажники», «дисбат плачет».
В итоге сошлись на том, что к вечеру починят.
В другой раз Растов вывел бы свои танки прочь из карьера.
Но подрыв на фугасе насторожил его.
Майор решил отнестись к проделкам малолетних инсургентов с предельной серьезностью и, запросив на помощь саперов от мобильной пехоты, весь день посвятил неспешному тралению дороги.
От этих известий экипажи, перегретые славой и поощрениями командования, в восторг не пришли. В эфире шел сдержанный ропоток.
Но Растов был непреклонен. Траление. Дороги. Да.
В итоге до обеда из грунтовки, вьющейся по крутым склонам карьера, извлекли семнадцать подозрительных предметов.
В основном это были куски труб от предыдущей осушительной системы и пятилитровые банки из-под томатной пасты. Но также попались и три настоящих фугаса – похоже, в начале разработки карьера взрывные работы шли широким фронтом, какие-то заряды остались несработавшими и неучтенными. А сейчас и сами боги взрывного дела едва ли смогли бы взорвать хоть одно из них…

Заночевали в том же остохреневшем карьере.
Стемнело стремительно. Не успели поужинать, как пригнанная из комендантской роты полевая кухня погрузилась в кромешную тьму, прорезаемую лишь двумя желтыми жирными фонарями у спартанского окошка выдачи.
Впрочем, Растов немедленно приказал погасить и их – не ровен час, у инсургентов сыщется нормальная винтовка, пальнут на свет, так ведь и убить можно…
– А супец ничего… Грудинка вполне даже достойного качества, – сказал Игневич, уминая третью добавку.
– Умгу, – сдержанно кивнул Растов.
Ему суп совершенно не понравился, как из раза в раз не нравилось почти все, что готовилось в полевых кухнях. Там всегда пересаливали. Клали слишком много масла и слишком мало специй. Пережаривали каши. Перегревали супы. Делали жидким то, что должно быть пастообразным, и загущали то, что должно быть жидким…
Но озвучивать свои мысли Растов считал неправильным, потому что был уверен: любой скажет, что майор «разбалован», «заелся». «У них там, на самом верху, готовят-то, небось, по-царски, не чета нашим столовкам…» Ну и тому подобное.
Выставили усиленное охранение.
Распылили уйму репеллентов – окрестности Синанджа полнились всякой ползучей, летучей, скачущей дрянью.
Расстелили спальные мешки.
Растов залез в свой, закрыл глаза и неожиданно понял, что совершенно не хочет спать, ведь время совершенно детское.
Но если не спать, то что?
Слоняться вокруг расположения роты, тем самым соблазняя клонских детей на дерзкие проделки с летальным исходом?
Читать газету?
Пить коньяк из фляжки?
Слушать, как тарахтят починенные все-таки саперами насосы, откачивающие воду из красного озера?
Поворочавшись с боку на бок двадцать неуклюжих минут, Растов выпил снотворное и провалился в тяжелый и мутный, как муромская картофельная самогонка, сон.

Глава 11
Танки строят автостраду

Август, 2622 г. Дошанские рудники Планета Тэрта, система Макран 
Насосы усердно трудились всю ночь. К десяти утра озеро обмелело настолько, что распалось на отдельные лужи.
Открылся сквозной проезд для роторного экскаватора.
Аллилуйя!
Экскаватор этот, к слову, скучал в дальнем конце карьера с конца войны.
Конкордианским партизанам не составляло ни малейшего труда сжечь его несколько дней назад. Но, видимо, пожалели технику.
А может, пацанам даже в голову не приходило, что эта техника не только может, но и обязательно будет использована против них. Не приходило это и в голову опытным спецназовцам-«скорпионам», если только они в самом деле имелись в партизанском отряде…
Получалось, что тыловик Портной с бровями «домиком» перехитрил конкордианский спецназ!
Широкие гусеницы экскаватора обещали удержать гиганта на самой топкой глине, обнажившейся после откачки воды. Но для надежности и на этом этапе операции задействовали танки Растова. Им вменялось выставить плазменные резаки с малым уклоном к земле и просушить маршрут экскаватора.
– Мы прямо в каждой бочке затычка… – бурчал Игневич.
– Ага, на разогреве! – вторил ему Кобылин. – Готовим сцену для суперзвезд.
Такого же мнения были и в других машинах.
Однако мнения мнениями, а танки послушно двинулись вперед на самой малой скорости, взметая смерчи песка, раскаленных крупиц глины и поднимая тучи водяного пара.
За кормой замыкающего танка оставалась практически автострада – дымящая, парящая, как фритюрница, потрескивающая. И твердая точно камень.
– Так мы дороги можем строить, оказывается! – радостно воскликнул Кобылин, глядя на неожиданно удачный результат. – Мы, получается, трамбовщик и укладчик в одном флаконе?!
– Ага. Только себестоимость у нас такая, что эти автострады золотыми получатся, – заметил рачительный Игневич.

Дно озера «Т-14» пересекли за полчаса. После чего присоединились ко взводу плавающих танков – тот со вчерашнего дня блокировал выходы из штолен.
Танки разделились на две группы и разъехались в стороны метров на сто, уступая дорогу роторному экскаватору.
В исполинскую машину к тому времени уже залезли водители – гражданские клоны из конторы инженера Тугани. Сотрясая твердь, экскаватор пополз через карьер, как улитка-монстр с планеты Вентус.
Пока экскаватор выдвигался, Растов еще раз – и теперь уже практически в упор – изучил стену карьера, в которую суждено было вгрызться ковшам громадного ротора.
Всего имелось пять выходов из штолен. Четыре шли в ряд, вровень с дном карьера. Пятый выход располагался над ними со смещением влево.
Когда-то из него пологой дугой спускалась эстакада с полотном узкоколейки, а сейчас торчали в никуда лишь два заржавленных рельса – символ промышленной тщеты.
Вчера мобильная пехота установила на всех выходах чуткие датчики движения. Но, не доверяя им, не менее десяти пулеметных стволов держали под прицелом неприветливую черноту.
«Вот есть же эта банальная банальность про то, что сильней всего пугает неизведанное! – размышлял Растов. – Сколько посредственных авторов не преминут такую фразу написать! Но ведь правда же, черт возьми! Правда! Это же не Стальной Лабиринт, не военная база вроде Вары-20 и даже не пиратский укрепрайон!.. А нервы шелестят, как листва гребаной рощи!»
Но минута ползла за минутой…
Солнце уверенно карабкалось в зенит…
Тень роторного экскаватора накрыла башню «Динго», а в карьере по-прежнему царили покой и безмятежность…
И вот уже клонские мальчиши-кибальчиши с гранатометами начали мало-помалу казаться плодом штабной паранойи, своего рода фантомной болью, тайно желаемым, но не действительным феноменом послевоенного мира.
Пацифистское настроение Растова разделяли и члены его экипажа. Первым на потрещать пробило Кобылина:
– Да что они, дураки – сидеть здесь, пока мы к ним подбираемся? Ну не верю я, что перекрыты абсолютно все выходы! Наверняка выкарабкались уже через какую-нибудь вентиляцию-канализацию и утопали домой к мамке, в Дошан! И уже трескают там тыквенные оладьи с простоквашей, запихиваясь и причмокивая!
– Еще и смеются над нами, которые тут, дураки, потеют! – добавил Игневич.
– Да пусть смеются. Я им заранее прощаю. Особенно если они перед уходом нам тут десять тонн взрывчатки не оформили, – лениво высказался Помор.

Похоже, подобные мысли овладели в ту минуту даже полковником Портным. По крайней мере, он отбросил вверх люк на башне своего бронеавтомобиля, высунулся из него по пояс и рассеянно глядел по сторонам, чему-то своему улыбаясь.
Но настроение настроением, а у военных людей все подчиняется плану. Заранее, товарищи, разработанному.
Поэтому все шло как шло. Экскаватор благополучно преодолел последние десятки метров до стены карьера с выходами из штолен и начал неспешно переводиться в рабочее положение.
Отработала механизация ходовой части.
Расчерченное сеткой грунтозацепов брюхо опустилось наземь.
В кормовой части корпуса, необъятной, как многоквартирный жилой дом, открылись крышки портов. Из них, раскладываясь точно старинный швейный метр, явились два транспортера породы.
В стандартной горнопроходческой ситуации к каждому из них должна была выстроиться очередь двухсоттонных самосвалов.
Но самосвалов не было ни одного – Тугани с Портным исходили из того, что пройти потребуется совсем немного и две умеренные пирамиды грунта никому не помешают.
Наконец экскаватор завершил все операции подготовительной фазы и дал питание на электромоторы ротора.
Этот ротор был немногим меньше, чем колесо обозрения в знаменитом Мончегорском парке «Страна сказок». Только тут вместо кабинок, набитых визжащими выпускницами с белыми шарами бантов и раскупоренным портвейном, болтались ковши размером в две башни «Динго».
Все заработало, затряслось – и вот уже хлынули потоки грунта, раздробленного острыми зубьями ковша.
Второй ковш врубился в породу. Третий. Пятый.
Вниз сошла лавина, сразу же перекрывшая выходы из двух штолен.
Но все это были мелочи жизни. Экскаватор продолжал работу.
Через карьер прокатилась волна нарастающего грохота, словно бы гром упал с неба прямо на землю, намереваясь овладеть ею, а земля то ли возмущенно протестует, то ли орет страстно…
– Светопреставление, ипать… – вздохнул Кобылин. – Теперь вижу, что шахтеры не зря свои бабульки получают. Это не работа, это пинцет!
– Может, отведем машину подальше, командир? – спросил у Растова осторожный Помор. – А то как бы не засыпало…
Растов тоже успел об этом подумать. Но физических оснований для тревоги он не усмотрел – расстояние было все-таки порядочное. А то, что машину накрыло красно-коричневым облаком пыли, – так это ерунда, дождик помоет, по прогнозу вечером обещали…
Когда экскаватор углубился в стену на треть диаметра ротора, в монотонном рокоте сокрушаемой породы начали пробиваться новые ноты – рвались рельсы, ломались крепи, рушились в тартарары вагонетки.
– Пошла плясать губерния! – осклабился Игневич.
– Интересно, клонские экскаваторщики в наушниках активного шумопоглощения работают или как?
– Да уж наверняка. Иначе там с ума сойти можно за полдня. И заодно оглохнуть. Будешь одновременно и глухой, и сумасшедший…

Роту вызвал полковник Портной.
– Внимание всем экипажам! Мы приступили к вскрытию системы тоннелей! Прошу удвоить бдительность! Еще раз напоминаю, что стрелять на поражение нежелательно.
– Вас понял, – сонно сказал Растов.
Майор откровенно скучал.
Это были одни из немногих мгновений в его жизни, когда он пожалел, что пошел в армию. Растов внутренне разделял точку зрения Помора, согласно которой все партизаны давно разбежались и они сейчас возятся с опустевшим осиным гнездом. Но не говорить же это полковнику Портному!
Внезапно в наушниках закричал Листов:
– Вижу двоих! Бегут от правой штольни! На вид обоим лет по четырнадцать! Безоружные!
Растов принялся искать взглядом виновников, так сказать, торжества. Сквозь сплошную завесу пыли видно было плохо. Но вот наконец двое чумазых подростков, с лихорадочной прытью перебирая ногами, выбежали на свет. Теперь их можно было разглядеть.
Тот, что повыше, имел черты лица прямо-таки европейские. «Метис», – сразу подумал Растов. Копна рыжих волос над орехово-карими глазами, нос в веснушках, сложение повзрослевшего буратины, слегка недоструганного папой Карло в области плечей.
Второй, пониже, принадлежал к породе типичных клонских мальчиков – недокормленных, быстрых, чернявых, с живым взглядом за толстыми линзами очков. На нем были шорты цвета хаки – судя по идиотскому фасону со множеством незапланированных швов, явно перелицованные матерью из старой отцовской формы.
«И вот против этих нищих сорванцов мы выставили «тэ четырнадцатые»!»
Рыжего и чернявого тотчас перехватили автоматчики мобильной пехоты. Растов прямо-таки слышал, хотя, разумеется, слышать этого не мог, как бойцы потребовали у друзей сложить на землю оружие.
А те, размазывая закипающие от ужаса слезы по щекам, клялись, что оружия у них нет.
Портной, план которого начал наконец-то срабатывать, ликовал.
Он сразу же выбрался из своей бронемашины и, едва не срываясь на бег, быстрым шагом направился к пленным.
Дойдя до мальчишек, он перебросился с ними несколькими фразами, вслед за чем связался с Растовым.
– Они сказали, там внутри еще двадцать два человека. Сказали, есть среди них и раненые. Психическое состояние – сильно подавленное, – говорил полковник.
– Понял вас. Какие будут указания?
– Вы, майор, можете расслабиться. Я все решу.
– Как это понимать, товарищ полковник?
– Войду туда, поговорю с ними. Я ведь сам таким был! Еще и похлеще! Хулиганил напропалую! В интернате отмучился полтора года, в мастерских слесарных палец потерял. Психологию знаю этого всего… Вот этого «против всех».
– Ну, Бог в помощь, – сказал Растов. – Главное, «Сигурд» не забудьте.
– Обижаешь, майор, – сказал Портной обиженным голосом и отключился.

Глава 12
«Меч и пламя»

Август, 2622 г. Дошанские рудники Планета Тэрта, система Макран 
Выполняя приказ полковника Портного, экскаватор прекратил работу.
Еще какое-то время грунт шуршал, сыпался, оползал. Потом все стихло, пылевая завеса неожиданно быстро осела, и Растов безо всякого ноктовизора смог разглядеть впечатляющую картину.
Рудник был вскрыт сверху донизу, да так, что были видны все ходы, штольни, лазы и вентиляционные шахты.
Чем-то все это неуловимо напоминало человеческий мозг после удаления крышки черепа из передачи «Занимательная анатомия для полуночников»…
Ну и, конечно, не обошлось без подземных вод. По опрокинутой клети лифта барабанила мутная белесая капель. Меж гнутых рельсов струился карминный ручей. Водопадом спускалась вниз охряно-желтая речушка.
Растов тревожно наблюдал за крепко сбитой фигурой полковника Портного.
Энергично размахивая руками, полковник поднялся по осыпи, уверенно перешагнул через ручей и вошел в единственный не загроможденный обломками отвор штольни.
Растов испугался было, что полковник столь же бодро прошагает дальше и исчезнет из глаз.
Но Портной, конечно, не был дураком.
Он встал так, чтобы за ним могли наблюдать и снайперы мобильной пехоты, и пулеметчики-танкисты.
Только сейчас Растов понял, что этим незапланированным и, в общем-то, ненужным актом личного героизма полковник пытается скрасить общую этическую безвидность операции.
Полковник заговорил, адресуясь куда-то в глубь штольни.
Его слова усиливал громкоговоритель экзоскелета. Но Растов совсем не слушал.
Он с тревогой поглядывал то на экран сводной тактической обстановки, то на многочисленные кротовины, вскрытые роторным экскаватором, то на рельсу, костью открытого перелома торчащую из глиняного отвала над входом в штольню, где стоял Портной.
Внезапно парсер тревожно пискнул, предупреждая о появлении новых целей в поле зрения.
Тут же встрепенувшийся Игневич крикнул: «У меня в прицеле трое!»
Из взводов доложили, что тоже наблюдают партизан.
И в самом деле, едва не в каждой второй кротовине теперь маячила замазанная глиной физиономия юного борца за меченосные и огневые идеалы зороастризма, религии мира и добра.
Причем, вопреки ожиданиям танкистов, все они были вооружены.
Поголовно!
Один пистолетом-пулеметом «Куадж». Другой – трофейным автоматом «Алтай». Третий – школьной мелкашкой. Четвертый – гарпунным ружьем для подводной охоты. Пятый – пистолетом…
Но самое главное: почти все мерзавцы держали под прицелом спину полковника Портного!
И если поверить в то, что пули «Куаджа» со ста пятидесяти метров не только попадут в русского офицера, но и пробьют пластины его экзоскелета, было невозможно, то вот, например, уже очередь из «Алтая» представляла для переговорщика известную опасность.
Не говоря уже о всережимной винтовке.
Видно стрелка не было, но характерную сигнатуру лазерного целеуказателя винтовки считал чуткий «Сармат» растовского танка.
«Вот упорные, сучата. И не разбежались же! Хотя мы давали им возможность… Вся ночь у них была», – подумал Растов с печальным вздохом.
При этом приходилось признать, что удивляться, по сути, нечему. Армия Конкордии, как показала минувшая война, увы, воевать умела. А из кого она состояла? Да вот, в значительной степени, из таких же пацанов, только подросших на год-два.
Главное ведь не возраст, а характер. И то, мыслит себя мужчина несокрушимым воином, вставшим на сторону истины, или нет.
Эти, конечно, мыслили.
Портной, который сразу понял, что попал в переплет, проявлял чудеса хладнокровия. Он немедленно связался с Растовым.
– Вот! Я же говорил? Все тут, на месте! – радовался он. – Вы, главное, не стреляйте.
– Товарищ полковник, – сказал Растов вкрадчиво, – а может, не будем дипломатию разводить? По счету «три» падайте на землю. А мы их всех – ураганным огнем… Мне, конечно, такой вариант совсем не нравится. Но если по уставу… Ведь у них боевое оружие и они угрожают жизни командира!
– Да знаю я, знаю! – прервал Растова Портной. – По международным нормам они вообще бандиты! Но только… вы бы видели эти лица! У них идеалы! Воинское братство! В общем, хотелось бы все решить мирным путем.
Полковник не успел договорить, как из глубины штольни появился еще один персонаж драмы.
Это был… а точнее, была… девушка!
Да, по-клонски красивая, экзотичная на русский взгляд молодая воительница: бездонные глаза-миндалины, красная бандана, из-под которой струилась черная грива, мужской камуфлированный комбинезон, подвязанный на тонкой талии самодельным матерчатым патронташем с 30-мм гранатами для подствольника.
И, главное, высоко вздымающаяся от волнения грудь. Такая, как нужно. Правильная.
«Вот это да», – громко промолчал майор.
Девушка была по-своему великолепна. Растов вынужденно согласился с позицией полковника Портного: распотрошить такую партизанку пулеметами ему ну совсем не хотелось…
Тем временем партизанка заговорила высоким и слегка хриплым голосом:
– Меня зовут Малат. У меня было шестеро братьев, и пятеро из них погибли на войне. У меня остался только один брат, Парвиз. Сейчас он содержится в Синанджской тюрьме. Он не убивал, не крал, не портил общественное имущество. Парвиз просто выполнял свой долг и сражался до конца. С ним сидят сотни честных мужчин, которые защищали Благую Веру. Мы требуем, чтобы все они были освобождены. Все. Сегодня и сейчас.
Девушка замолчала, из карих глазищ сыпались искры природной ярости.
– Это все? – спросил Портной. – А что мы получим взамен, если выполним ваши условия?
– Мы не убьем вас. – Девушка вздернула подбородок и сглотнула. Было видно, как сильно она нервничает.
– Малат, ты должна понимать, – начал полковник, – что я одет в экзоскелет четвертого класса защиты. Меня будет очень нелегко убить. А за моей спиной стоит танковая гвардия России. Она может перебить весь ваш отряд за пять секунд.
Малат бросила быстрый взгляд на «Т-14» – Растову даже показалось, девушка посмотрела прямо ему в глаза.
– Я понимаю, что силы не равны, – ответила партизанка. – Но своих требований не снимаю.
Было видно, что Портной поражен несгибаемостью смазливой девчонки. Он решил сменить тактику:
– Малат, ну ты же взрослая уже! Должна понимать, что, хоть я и полковник, я не могу вот так взять и всех отпустить! Это выходит за пределы моей компетенции. Но что я действительно могу пообещать – это пересмотреть все дела узников Синанджской тюрьмы. Разобраться как следует во всем, взять под свой персональный контроль…
«Врет как дышит, – подумал Растов. – Ну кто ему, полковнику комендатуры, в органах военной юстиции даст взять что-то там под свой контроль? В чем он может вообще «разобраться»? С другой стороны, будь я на его месте, я бы тоже так врал… Главное ведь что? Избежать кровопролития! Сделать так, чтобы дети сложили оружие, чтобы не сели в ту же самую Синанджскую тюрьму на всю оставшуюся…»
Тем временем Портной понемногу закруглялся:
– Поэтому, благоверная Малат, я предлагаю вам всем сложить оружие. И по одному, с поднятыми руками, идти в сторону вон тех бронемашин.
– Вы должны письменно закрепить свои обещания! – потребовала Малат.
Полковник не стал спорить.
– Я готов, – легко согласился он. – Но только сама посуди: как я буду заниматься бумагой под прицелом всережимной винтовки? Скажи, пусть уберут хотя бы ее и автоматы!
Малат кивнула и начала что-то говорить на фарси своим кунакам. Но Растов не чувствовал ни капли облегчения.
Наоборот.
Что-то новое, дикое давило на психику.
Росло и ширилось.
Внезапно вышел на связь капитан Листов, командир разведвзвода. (Точнее сказать, был он командиром всей их батальонной разведки, а это целая рота на смешанной матчасти. Но основные силы роты остались в Синандже, а Листов лично возглавил командированный на рудники первый разведвзвод – танковый, на «ПТ-50».)
Голос капитана был напряженным.
– Товарищ майор, тут странный доклад поступил, – сказал Листов.
– Слушай, а может, подождет? – перебил его Растов.
«Ну что за люди?! Нашел время для «странных» докладов, когда тут такой цирк с конями!»
– Не подождет, товарищ майор, – не отступал Листов. – Мой разведдозор имеет контакт с крупными неопознанными целями.
– Что?
– Это не наша техника. И не клонская.
– А какая тогда?
Внимание Растова было приклеено к полковнику Портному и храброй кареглазой Малат. А тут какая-то «не наша техника»…
– Разведдозор опознать затрудняется, – сказал Листов. – А видеоканала от него нет.
– Доложишь, когда будет, – отмахнулся Растов.
И тут видеоканал открылся
Да что там какой-то жалкий «видеоканал»! Прямая оптическая видимость!
Первой истошно, по-девчачьи, завизжала Малат.
Правильное лицо благородной дикарки было искажено гримасой первозданного ужаса. Ее расширенные глаза смотрели куда-то поверх головы полковника. Вдаль, на крышу насосной станции.
Полковник Портной немедленно обернулся, проследив взгляд собеседницы.
Он, конечно, не завизжал. Но Растов видел: аж присел.
– Майор, погляди-ка по азимуту триста, – попросил Портной по внутреннему каналу связи, кое-как совладав с волнением.
Растов повиновался. И пока он, свесив от удивления челюсть, наблюдал разрастание смутных великанских теней за фиолетовой завесой ливня, Портной продолжал:
– Я понятия не имею, что это за херня, но ты… ты же все-таки сын Председателя Совета Обороны! Батя твой про такое вот не рассказывал?
– Батя?.. Отец, что ли? Погодите, я думаю…
Поначалу майору казалось, что к ним приближаются летательные аппараты.
Диковинные, медленные, летящие то ли на антигравитации, то ли по типу дирижаблей, на гелии каком-нибудь…
Аппараты имели непропорционально раздутые «головы», которые Растов и принял за баллоны дирижаблей. Под ними угадывались несколько кабин. Или, быть может, двигательных групп – тоже, к слову, усиливающих аналогию с дирижаблем.
Но потом парсер дорисовал то, что ранее показывалось лишь на миг и мелькало слишком быстро, вновь скрываясь за терриконами, – ходильные конечности!
Да, то были не дирижабли.
И вообще не летательные аппараты.
Это были машины.
И они шагали.
Причем если поначалу скорость их движения была оценена Растовым как умеренная, то потом его мозг наконец осознал масштаб аппаратов и ужаснулся: гиганты неслись под сто километров в час, а может, и быстрее!
И это при том, что каждая стопа такого шагохода накрывала «Т-14» полностью.
«Но как это физически достижимо? Такая скорость при таких габаритах?! И при таком… рельефе?!» – недоумевал Растов.
Еще пара секунд – и майор пересчитал цели.
Их было пять.
– Рота, к бою! – скомандовал Растов. – Пять неопознанных наземных целей. Азимут двести девяносто! Зарядить кумулятивные! В лирику категорически не впадать!
– Отставить «к бою»! – вклинился Портной. – Майор, я строго приказываю вам разрядить орудия и не включать автоматику на сопровождение!
Будь Растов зеленым лейтенантом, он бы, конечно, спросил полковника: «А почему?»
Попытался бы объяснить ему, что ротой командует он, а не полковник. Что жизнь танкистов в его руках, на его ответственности. И что это он пойдет под трибунал в случае чего. И в ад попадет, кстати, тоже он. Если не выложится до последнего «за други своя».
Но Растов был закаленным ветераном, и ему не нужно было убеждать самого себя в том, что ротой командует именно он, а не Портной.
– Я прошу прощения, товарищ полковник, – отчеканил Растов, – но в данной ситуации я не имею права выполнять подобные приказы.

Башни танков развернулись в сторону неопознанных шагоходов.
То же проделали и машины разведвзвода.
И бронетехника мобильной пехоты.
Также Растов с удовлетворением отметил, как четко, без суеты и паники, развернулись за броней своих машин пехотные отделения.
Но если закаленные бойцы российской армии панике не поддавались, то вольнонаемных клонов в экскаваторе накрыло цунами животного страха.
В тон Малат заорал впавший в панику инженер Тугани.
Оператор экскаватора так рванул со своего места, что зацепил рычаги управления.
Экскаваторщик стекал вниз по ажурной лестнице, вопя что-то невнятное, а ротор гигантской машины, оставленной без присмотра, вдруг начал разворачиваться в сторону полковника, Малат и живописной группки партизан.
Двигался ротор не особенно быстро. Но, врубаясь ковшами в породу и балки крепи, он сразу вызвал волну новых разрушений.
Полковник Портной, чертыхнувшись, отпрыгнул в сторону и даже крикнул Малат: «Беги сюда, дура!»
Дуру просить два раза не надо было.
Она выбежала из штольни вслед за полковником, когда за ее спиной обрушилась лавина.
Друзья Малат – те, наоборот, впали в оцепенение.
Они стояли как и раньше, упрямо вертя головами. Но оружия не бросали.
Лица у партизан стали совсем детскими, на героические гримасы у них теперь не хватало ресурсов внутреннего внимания…
…Как и всякий несчастный случай, гибель полковника Портного выглядела нелепо.
Та самая рельса, которая казалась Растову сломанной костью, пришла в движение и, внезапно с огромной силой вытолкнутая открывшимся родником, полетела вниз.
Она ударила полковника срезом точно в основание черепа.
Конечно, Портного спас бы шлем экзоскелета. Но он, увы, снял его перед началом переговоров: очень уж ему хотелось производить на партизан впечатление своего в доску. Мол, я тоже смелый.
Полковник Портной умер мгновенно.

Поскольку Растов с самого начала ждал чего-то скверного, он даже не особо удивился. Ждал – дождался.
Правда, он тогда еще не знал, что полковник мертв. Показалось: ранен или просто оглушен.
Майор связался с капитаном Листовым.
– Капитан, пошлите своих ребят к полковнику! Он, похоже, потерял сознание. Надо его оттуда вынести. Немедленно.
– Портного, что ли? – уточнил Листов.
– Ну да, Портного! Я же говорю: полковника! Тут, что ли, другие полковники есть?!
Приняв от майора сей пистон, Листов долго орал на кого-то мимо микрофона (но все равно было очень громко: капитан не дожал нужную кнопочку) и наконец нелюбезно буркнул:
– Выполняю, товарищ майор.
Пока шли переговоры с капитаном, Растов не спускал глаз с инопланетных (теперь майор был уже на сто процентов уверен, что не земных) шагоходов. То же делала и автоматика «Динго»: следила за непрошеными гостями. Равно как и остальные машины его роты.
Так что конкордианские партизаны получились предоставлены сами себе. По крайней мере, танки «Т-14» от них отрешились полностью.
– Не до грибов нам, Петька, не до грибов, – сказал по этому поводу Игневич Помору, пробовавшему было протестовать.
Неопознанные шагающие объекты достигли края карьера и, не смущаясь очевидным присутствием в нем земной бронетехники, начали спускаться.
Движение шагоходов по крутому склону, рассеченному сравнительно узкими полками дороги-серпантина, выглядело еще более дико, чем их бег.
Все дело было в кинематике.
Они выбрасывали вперед и вниз пару ходильных конечностей и с огромной силой вгоняли их в грунт метров на двадцать, не меньше. Затем корпус удивительной инопланетной машины, подхваченный диковинной обоймой рольгангов, выдвигался вперед своего рода балконом или, если угодно, комодным ящиком.
Но самым удивительным было перемещение двух пар задних конечностей из кормы в нос аппарата. Они временно втягивались в бронированные тубусы, которые по собственным независимым направляющим переезжали вдоль корпуса машины вперед – и вот там уже конечности вновь раскладывались и опускались вниз.
Выходило, что за один такой цикл перемещения вокруг временно неподвижной пары вбитых в землю опор диковинная машина продвигается вперед примерно на две трети длины своего корпуса. Как она при этом сохраняет равновесие – оставалось загадкой.
– Трындец страшно, – пробормотал Помор.
– Я не понял. Он что, самого себя наизнанку выворачивает, из кормы в нос? – спросил Кобылин.
– Ну не то чтобы «выворачивает», – уточнил Растов, – а скорее провозит. Он же переставляет не только конечности, но сами точки их крепления!
– Совершеннейшая гадость! – Помора аж трясло от отвращения. – Это как если бы человек шел на четвереньках, но вместо того, чтобы шевелить руками и ногами, начал возить по хребту и менять местами суставы!
– Мне кажется, аналогия с человеческим телом тут вообще ни хрена не работает, – проворчал Игневич. – Хотел бы я знать, кто эти ушлепища построил!
Растов, который не так давно не смог добиться от ГАБ ответа на вопрос «кто построил Стальной Лабиринт?», не стал ронять свой авторитет в глазах экипажа скоропалительными предположениями.
– Всем хотелось бы знать.
В этот миг майор вдруг сообразил, что о факте появления неопознанных шагающих объектов не отказались бы узнать и в штабе. А он забыл доложить! (Уже успел привыкнуть, что над ним стоит Портной и именно на нем лежит обязанность отправлять наверх доклады.)
– Лунин, совсем забыл, надо с Синанджем связаться! Сбросить им видеопоток, пусть любуются…
Лунин в ответ угрюмо процедил:
– Да я уже пять минут пытаюсь связаться. Пока не только «видеопоток», я даже «здрасьте» послать им не могу… Связь отсутствует.
– Ну отлично. Прям день рожденья на шоколадной фабрике…
Между тем Растов лихорадочно припоминал, что написано в уставе относительно первого контакта боевых подразделений с «расой К», и пытался соотнести букву военного закона со своей собственной командирской интуицией.
Вот, например, простейший вопрос: следует ли считать произведенные инопланетянами на текущий момент действия враждебными?
С одной стороны: ну, идут себе… ну, быстро идут… Но ведь, в общем-то, никого не трогают?
А с другой стороны: их сюда кто-нибудь приглашал? А если приглашал, то почему ему, Растову, не сказал? И главное: почему не работает радио?
Ну а вторым важнейшим вопросом, неотвязно беспокоившим майора, был такой: являются ли эти шагоходы собственно боевыми машинами? Или же перед ними некие универсальные транспортные средства, научно-исследовательские станции? Или, может, вообще аттракцион какой-нибудь, вроде муромских ходуль на ярмарке?
Конечно, интуиция нашептывала Растову, что для «ходуль на ярмарке» машины слишком уж сложно устроены. Ну и главное: зачем приперлись сюда ? Мимо пройти не могли?
Дело в том, что Растов воспринимал пространство в радиусе трех километров вокруг роты тактически , как свое личное командирское владение. И когда вот такая крокозябра переступала невидимую границу, у него возникало такое же, изрядно давящее на центр агрессивности, ощущение, как если бы неизвестные в масках ломились в двери квартиры…

Шагоходы спустились на дно карьера и, расплескивая красные лужи, выстроились пятиугольником.
Одна из вершин пятиугольника была обращена точно на танк Растова.
Стоящий в ней шагоход нес на корпусе хорошо различимый знак – три красных четырехугольника, имеющих форму трапеций со скошенной вершиной. Но трапеции – это если говорить геометрически точно, а совсем упрощенно – квадраты. Пусть и кривые.
Так и обозначил для себя эту инопланетную машину Растов: «Три квадрата».
«Наконец-то они остановились», – с безотчетным облегчением подумал майор.
На связь неожиданно вышел Листов.
– Есть новости.
– Ну?
– Из штолен выходят эти гаврики… партизаны.
– Девчонка с ними?
– Да, идет впереди… Хромает… Но вроде не ранена.
«Ну слава богу», – с неожиданной отцовской заботливостью подумал Растов.
Он собрался на секунду отвлечься от шагающих машин «расы К» и поглядеть на сдачу партизан, ради которой и был затеян весь сыр-бор. Но в этот момент машины чужаков начали то, ради чего пришли.
В днищах их корпусов открылись просторные проемы, и из них показались полусферы темно-зеленого материала.
В полусферах обозначились прорези наподобие портов для телескопов, какие делают в крышах обсерваторий. За ними угадывались некие конструкции, но танковая автоматика не успела их толком проанализировать – потому что из центра открывшихся в днищах проемов вниз ударили… сверкающие стальные молнии!
То были скоростные кинетические пенетраторы, вмиг пробившие толщу земли на глубину свыше километра.
При ударе пенетраторов о грунт вверх были выброшены облака пара и раскаленной пыли, которые полностью закрыли машины чужаков от наблюдения.
Уже позднее, анализируя сводную информацию от всех танков, большой ротный парсер на «К-20» смог установить, что вслед за ударом пенетраторов в образовавшиеся шурфы каждая машина сбросила несколько продолговатых предметов – предположительно геологических зондов.

– Девчонка… Она что-то кричит, – сказал Кобылин.
Растов попросил парсер усилить звуковой сигнал.
На пару секунд свист и вой, поднятые машинами инопланетян, оглушили его. Но парсер тут же отфильтровал лишнее, и майор услышал экспрессивные выкрики девушки с наложенным поверх автоматическим переводом.
– Стреляйте, друджванты! Стреляйте, чего вы ждете?! Это танки чоругов! Нечистых чоругов!.. – Следующую фразу парсер то ли не расслышал, то ли не опознал, а потому в русском переводе образовалась пауза, которой и близко не было в речи девушки.
Наконец парсер перевел резюме:
– Мы для них пища. Они выпьют нашу кровь. Они скормят наши трупы своей храфстре и осквернят наши дахмы.
Тут у Растова как будто новая дверь в голове открылась.
«Нечистых чоругов … Чоруги! Как я сразу не сообразил?!. Стыдно… Клонская школьница – и то докумекала… Впрочем, что это меняет на практике?»
В самом деле: с чоругами земляне никогда не воевали. Всегда считали их скорее друзьями. И хотя Растову очень не понравилось наглое поведение шагоходов, сотни лет мирного сосуществования с чоругами стоили того, чтобы, по крайней мере, не открывать огня первыми.
«Вот сейчас был бы кстати этот гребаный Синандж! Там у них дипломаты, ксенодипломаты, психологи, ксенопсихологи и хрен знает кто еще… А зачем они вообще нужны, как не для таких случаев?! Нет бы прилететь, разобраться: это недоразумение, злой умысел или что вообще?»
– Связь появилась? – жадно спросил Растов у Лунина.
– Держи карман шире… Извините, товарищ майор: никак нет!

Чоруги сделали все, что хотели.
Растов только начал прикидывать перспективы контакта с инопланетянами (например: отсемафорить лидаром приветствие и запрос о намерениях – чоругский язык у него в переводчике, конечно, имелся), как комвзвода Ченцов закричал:
– Товарищ майор! Они уходят!
И в самом деле: слегка пошатываясь, точно пьяные, гиганты покинули зловещее облако ржавой пыли и, зачем-то подсвечивая себе путь изумрудно-зелеными лучами, побежали вверх по склону.
Именно побежали. Как стадо сюрреалистических железных страусов.
Подъем давался им явно легче, чем спуск, и уже через двадцать девять секунд танковый парсер констатировал: контакт с целью потерян.
– Товарищ майор, – раздался в наушниках голос Листова, – полковник Портной скончался.
– Что? – не расслышал Растов.
– Умер. Перелом основания черепа. Рельсой его, – пояснил мрачный Листов.
– Та елки…
Растов вдруг осознал: узнай он о гибели полковника минутой раньше, и он бы не задумываясь обрушил на пятерку шагоходов всю доступную ему огневую мощь! Шутка ли сказать?! Именно появление чоругов запустило цепь роковых случайностей, из-за которых погиб командир!
А так получается: пришли, нагадили, скрылись безнаказанно…
– Царствие вам небесное, полковник, – сказал Растов, когда волна гнева и горечи схлынула.
Ему каждый раз не верилось, когда кто-то вот так уходил.

Глава 13
На берегу залива

Август, 2622 г. Дошанские рудники Планета Тэрта, система Макран 
– Помню, еще до армии водил свою девчонку, ее Лесей звали, в кино. Там давали фильм ужасов «Про нас все забыли». Как группа школьников едет на вылазку за Ангару. Там в тайге устраивается с палатками. И вдруг – ненастье! Речка от дождей вздувается, мост нахрен сносит… А потом начинается чертовщина! Телефоны садятся один за другим… Пытаются выйти, дорога водит кругами… Вертолеты за ними посылают – так те падают, не помню чего…
– Не страшно пока что, – вздохнул Игневич.
– Дальше – интересней! Ночью появляются призраки. Хватают одну девочку. Та визжит. А потом оборотни, значит…
– Ты что нам тут, собрался покадрово все пересказать? Мы тоже в школе учились, девочек на фильмы ужасов водили. Первый поцелуй и все такое…
– Да при чем здесь первый поцелуй?! Я про то, что у нас та же ситуация, – обиженно проворчал Помор. – Про нас тоже все забыли.
Растов, слушавший болтовню экипажа вполуха, изучал в бинокль зыбкие южные дали.
Справа тянулись горные цепи, похожие на спину исполинской рептилии. Насколько знал Растов, далеко на западе, за горами, располагался еще один крупный промышленный район планеты: город Тихш и его градообразующее предприятие – кораблестроительный завод имени чего-то там… то ли Успехов в Труде, то ли Благой Мысли, он не помнил в точности.
Но прямой дороги в Тихш от Дошанских рудников не было. По крайней мере, карта о ней умалчивала.
Согласно карте, чтобы попасть за горы, требовалось для начала достичь Синанджа, по крайней мере – его окружной дороги.
Но вот именно Синандж и вызывал наибольшие опасения. Проклятые чоругские шагоходы не шли у майора из головы! Особенно тот, «Три квадрата»…
Растов оторвался от бинокля, поглядел по сторонам, удостоверился, что все спокойно, его танкисты под рукой, и с затаенным вздохом облегчения вернулся к рекогносцировке.
Всю восточную часть горизонта занимал золотистый, спокойный, будто бы политый маслом океан.
«Залив Пиритовый» – объясняла карта. Преобладающие глубины – 50–70 метров.
Растов знал, что там, в полуденной стороне залива, высятся небоскребы и фабричные трубы Синанджа.
Собственно, при идеальной видимости он бы смог разглядеть в бинокль верхушки главных синанджских небоскребов: Трех Мудрецов, штаб-квартиры компании «Кармаил» и Башни Четырех Сословий. (Башню эту, заоблачно выморочную, хрустальную, в форме букета неведомых цветов, зачем-то преподнесенных равнодушному Небу, можно было видеть на половине клонских открыток; дескать, глядите, какие мы, ашванты, расточительные любители экстремальной архитектуры: строим, денег не считая!)
Но там, на юге, клубились тучи, лохматились хвосты ливней, и потому Растов не видел ничего, кроме слияния моря и неба.
Сливались они, так сказать, бесшовно, в густой дымке, не оставляя ни малейших шансов разглядеть Синандж и его окрестности.

Вспышки и приглушенный рокот, пробивающиеся сквозь сизую мглу, можно было понимать двояко.
– Гроза? Как думаете, товарищ майор? – спросил Кобылин, снабдив этот вопрос всем своим запасом оптимизма. Он тоже глядел в бинокль.
– Хотелось бы верить. Но больше похоже на бой.
В этот момент к ним присоединились Лунин и уже знакомый Растову представитель касты энтли господин Тугани, отец и гражданин.
Лунин выглядел расстроенным.
– Ничего не получается, товарищ майор.
– Что, даже проводной связи нет? – уточнил Растов.
– Физически она есть. Но трубку никто не берет. Ни по одному номеру. Как такое может быть – ума не приложу. Злой умысел со стороны Тугани я бы исключил…
Растов бросил на инженера тяжелый взгляд. Тот съежился, стал еще более несчастным и тусклым.
«Да, пожалуй, этот злоумышлять не будет…»
– То есть во всех тех местах, куда ты звонил, во всех конторах и министерствах просто не берут трубку?
– Так точно.
– Что, в общем-то, означает, что город эвакуирован… Или, так сказать, самоэвакуировался.
– Для полноты картины, товарищ майор, надо упомянуть вариант «все погибли».
Тугани, который немного понимал русский, побледнел как полотно и закудахтал, беспорядочно жестикулируя.
– Не может этого быть! Нет! Там моя семья! Русские ашванты никогда бы не допустили такого! Все живы! Просто сидят в убежищах! В надежных убежищах!
Помор поглядел на Тугани, словно хотел сказать: «Такой большой, а в сказки веришь».
– Что ж, спасибо за информацию, капитан, – кивнул майор Лунину. – А теперь бери бинокль и давай вместе изучать местность. Два офицерских ума хорошо, а три – лучше.
Лунин послушно поднес к глазам бинокль… И почти сразу ахнул:
– Ого! А что это там, в воде? У нас тут какие-то части на боевых скафах есть?
– Не знаю. Ты о чем?
– Квадрат шестнадцать-двадцать.
– Да мать же его за ногу! – настал черед Растова удивляться.
Под водой, в четырех сотнях метров от берега (или, как сказал бы мореман, в двух кабельтовых), медленно скользила темная тень, мало похожая на кита или другое крупное животное.
В кабельтове от нее шла еще одна, такая же.
Затем поверхность воды забурлила белыми пузырями, зазмеилась кручеными удавами водоворотов… Но тени не приблизились к поверхности (как ожидал Растов), а наоборот, вдруг исчезли.
Майор машинально посмотрел на часы, чтобы зафиксировать время визуального контакта с неопознанными объектами.
Было 16.02 по местному.
– Наши, что ли? – неуверенно спросил Кобылин.
– Хэ зэ. – Лунин сердито пожал плечами.
Они простояли на вершине террикона еще минут десять.
Потом Растов понял, что проглядел все глаза, а ничего нового уже давно не показывают. Майор вернул бинокль в футляр и призвал взводных. Дождавшись, пока они прибегут, Растов мрачно оглядел подчиненных и начал:
– Итак, товарищи офицеры. Принимать решение единолично в данном случае я не хочу. Поэтому выношу на обсуждение…
Убедившись, что лица всех офицеров выражают напряженное внимание, Растов продолжал:
– Дорога на Синандж, насколько мы видели, свободна…
– Шоссе официально называется Дошанским, – подсказал внимательный Лунин.
– Несущественно. Но спасибо. Итак, вот по этому шоссе я предлагаю выслать разведвзвод. Даже если разрушен мост на тридцать четвертом километре, танки «ПТ-50» смогут реку самостоятельно переплыть. На тридцать первом километре дорога выйдет на гребень возвышенности и дальше будет просматриваться местность уже до предместий Синанджа. Оттуда танки подадут нам сигнал ракетами. Систему сигналов оговорим отдельно, но общий смысл такой, что вне зависимости от состояния радиосвязи мы сможем узнать от них главное: свободна ли дорога и цел ли мост. Если все нормально, двинемся за ними. Если мост разрушен, останемся на месте и будем ждать, пока «ПТ-50» не достигнут Синанджа и не сообщат о нашем положении командованию.
– Логично, – оценил Лунин.
– Я – за, – безынициативно поддакнул Кобылин.
Командиры взводов тоже покивали.
– Остается донести наш гениальный план до капитана Листова.
Листов встретил предложение Растова с энтузиазмом.
– Сам об этом думал, товарищ майор! – Большое лицо капитана лучилось нетерпением.
– Вот и отлично. Тогда оговорим систему сигналов…
Через несколько минут пять «ПТ-50» разведвзвода выехали за ворота рудника и, как завещал им майор, на полной скорости понеслись к Дошанскому шоссе.
Растов же немедля отдал общий приказ: «По машинам!»
Он исходил из того, что всем надо быть в полной боевой готовности. Абсолютно всем – начиная от его танкистов и заканчивая водителями грузовиков. Ведь если разведка донесет, что путь свободен и мост исправен, этим надо будет воспользоваться без малейших проволочек.
Поскольку Растов не доверял радиосвязи и другим техническим средствам, он ждал от Листова в первую очередь фейерверка. А чтобы сигнальные ракеты не прозевать, он приказал развернуть несколько наблюдательных постов – по одному от каждого взвода.
Вся информация от постов стекалась на парсер «Динго» и выдавалась Растову на командирский экран. Так что бег листовских «ПТ-50» по шоссе он видел немногим хуже, чем если бы лично стоял на терриконе с биноклем. (Снова лезть на террикон майор посчитал неправильным, поскольку руководить действиями своей роты и временно подчиняющейся ему мобильной пехоты было во всех отношениях удобнее из танка.)
Плавающие танки, элегантно входя в повороты, неслись по шоссе. Было видно, что дорога после дождя очень грязная – за танками тянулись пышные шлейфы буро-коричневой взвеси.
Связь пока что работала.
– Прошел пятьдесят пятый километр, – доложил Листов. – Все чисто, никаких признаков присутствия… неопознанного противника.
– Принято, – подтвердил Растов. И попросил наблюдательный пост второго взвода: – Покажите холмы справа от нашей разведки.
– Выполняем, – ответили дозорные и повернули камеру.
Да, ничего и никого.
Места эти, судя по скудости рукотворного ландшафта, всегда были малолюдными. Ну а после того как военный комендант Синанджа объявил охоту на боевиков организации «Меч и пламя» и перекрыл все въезды на Дошанское шоссе, они и вовсе вымерли…
– Вот капитан Листов, – сказал Игневич, включаясь довольно неожиданно, – говорит «неопознанного противника». Но ясно же, что мы имеем дело с чоругами. Разве нет?
– Капитан Листов, – нехотя ответил ему Растов, – как и всякий добросовестный разведчик, не хочет раньше времени называть кошку кошкой. Потому что, строго говоря, виденные нами шагающие машины не относятся к известным нам моделям чоругской техники. Можешь в парсере посмотреть, если что.
Некоторое время Игневич молчал – слышалось только тихое пощелкиванье кнопок, – потом ответил:
– Ну не относятся. Но ведь похожи!
– Похожи. Немного.
– И поведение на чоругов похоже. Это же типично чоругские манеры: высаживаться на наши планеты, ходить везде, не спрашивая разрешения, но ни на кого не нападая. И только если припрут к стенке превосходящие силы, тогда уже поднимать клешни кверху и верещать: «Ой, мы научные туристы, не стреляйте! У нас и гостевые визы есть!»
– Но ведь это никуда не годится! – возмутился Кобылин. – Надо хватать этих раков и тащить в кутузку! Чтоб знали! Почему наши им все это позволяют?!
– Спроси чего полегче… Я когда службу начинал, на Кларе, нас тоже чуть ли не каждый месяц поднимали по тревоге и тащили очередных чоругских потеряшек ловить. Был там один спутник в соседней системе, он чоругам вообще был как медом помазан…
– И вы их живыми брали? – В голосе Игневича слышалось неподдельное уважение.
– Нет. В смысле: живыми, но не мы.
– А кто?
– С чоругскими туристами ГАБ разбиралось, конечно. Мы так, в оцеплении стояли, – нехотя признался Растов.

Глава 14
Тепловой луч на Дошанской дороге

Август, 2622 г. Дошанские рудники Планета Тэрта, система Макран 
Внезапно подал голос наблюдательный пост первого взвода:
– Товарищ майор, что-то слева от шоссе!
– Где? В море?
– Да!
Камера хорошей картинки не давала – велико было расстояние и невыгоден угол встречи с водной поверхностью, – так что движение крупной массы на глубине скорее угадывалось, нежели отчетливо наблюдалось.
– Листов! Как слышишь меня?! Это Растов!
– …рищ… ор… – Ответ от Листова практически не проходил, но сам факт ответной мешанины звуков в эфире позволял надеяться, что в ту сторону связь работает.
– Слева от тебя! В море! Что-то движется!
Судя по тому, что «ПТ-50» развернули башни со спаренными пушками к морю, майор был услышан.
Черные шестиногие чудовища поднялись со дна с такой скоростью, что разлет водяных фонтанов ввысь и в стороны был похож на взрыв. Кто-то из дозорных в первый миг даже успел доложить, что наблюдает «всплески от четырех снарядов “ГК”».
Но это не было падение снарядов «ГК».
Это были чоругские шагоходы. И поскольку вся их плазменная артиллерия была заранее приведена в боевое положение, капитан Листов больше не сомневался: это именно шагающие танки, а не научно-исследовательские или спортивные машины.
Выполняя договоренность с Растовым, капитан сразу же открыл люк и выпустил одну за другой три красные сигнальные ракеты. Они означали: «Имею контакт с вооруженным противником».
Открытый люк через несколько секунд спасет капитану жизнь. Но Листов еще не знал этого. Он просто собрался привычным движением задраить люк, когда…
Чоруги выстрелили.
То был не предупредительный огонь.
Не демонстрация силы.
Не пристрелка.
Их плазменные орудия стреляли на поражение.
Плазма накрыла весь взвод – от головной до замыкающей машины.
Два «ПТ-50» успели выстрелить в ответ, но очереди их автоматических пушек ушли в молоко.
На танке Листова первым делом лопнула гусеница. Машина крутнулась и, потеряв сцепление с размякшим от жара покрытием дороги, опрокинулась на бок.
Следующий заряд плазмы ударил в днище танка, и оно разошлось дымящейся морской звездой с алыми краями.
Листов толкнул люк и выкатился на раскаленное шоссе.
Все утопало в густом белом дыму.
Капитан пополз прочь от танка, ориентируясь на едва видимые просветы под нижним краем белого облака.
Наблюдавший за этой сценой Растов окаменел от ужаса.
В первый миг ему показалось, что весь разведвзвод сгорел заживо, что не спасся никто.
Но вот мелькнула фигурка одного танкиста… Другого… Третьего…
Разведчики бежали за обочину дороги и искали там спасения в многочисленных ямах и рытвинах.
А чоруги?
Чоруги, совершив акт войны, никого не преследовали, не добивали, не брали в плен.
Удовлетворившись тем, что все русские танки пылают, шагоходы исчезли под водой.
Через полминуты уже ничто не намекало на то, что смерть пришла со дна океана. Все происшедшее казалось бы страшным сном, если бы не пять огромных чадящих костров, оставшихся от разведвзвода…

– Внимание всем! – гаркнул Растов. – Мы идем на прорыв! Направление – подбитые танки «ПТ-50»! Вперед!
– Исполняю, товарищ майор! – доложил комвзвода-2 Ченцов.
– Так точно! – подтвердил Осокин, комвзвода-3.
За ними отрапортовали командиры рот мобильной пехоты и водители грузовиков с пленными членами поверженной организации «Меч и пламя».
Истосковавшийся по настоящему военному делу «Динго» радостно рыкнул и дал с места пятьдесят.
За ним понеслись остальные машины роты.
«Только бы пронесло! Только бы они не вернулись! Ведь может же быть, что это какое-то роковое недоразумение? Или, скажем так, тактическая случайность? Чоругские танки плыли под водой мимо, походя сожгли разведвзвод и теперь уже уходят на глубину, двигаются прочь по своим делам… Не до нас им теперь… Или, допустим, Верховный Рак позвонил и твердо сказал: “Вы там не того, не особенно… Не злите этих страшных северных обезьян, пока вам звездянок не накидали!”»
Но все эти упования шли у Растова по закраинам сознания. В фокусе его командирского эго находились насущные боевые надобности.
Как и любой хороший командир, майор был просто обязан спланировать возможный бой с чоругами. На случай, если Верховный Рак своим шагоходам не дозвонился… Или не звонил.
А думая о бое, Растов испытывал такую острую досаду, что аж плакать хотелось.
Они же шли на боевой выход против партизан! Они практически ничем серьезным не вооружились!
Тяжелые ракеты класса «земля – земля» вроде «Шелестов» отсутствовали полностью. Диспенсеры противолазерной защиты (которые худо-бедно защищали и от плазмопушек) – тоже. В укладке каждой машины из сравнительно дальнобойных боеприпасов имелись лишь четыре «ПТУРа» и два удлиненных активно-реактивных снаряда.
Из-за этого провести полноценный огневой бой на дистанции порядка пятнадцати километров было невозможно.
Альтернатива заключалась в том, чтобы засыпать чоругов потоком бронебойных и кумулятивных с пистолетной дистанции в четыре-пять километров. Но на таких дальностях мощные плазмометы имеют абсолютное преимущество. Выходило – с перочинным ножичком против тигра…
Невеселые думы Растова были прерваны Луниным.
– Товарищ майор, – глухим голосом сказал зам-комроты, – я вынужден заявить категорическое несогласие с вашим приказом.
– Категорическое? Несогласие? – переспросил Растов ядовито. – И что же ты предлагаешь делать?
Лунин ответил четко, как на экзамене:
– Я считаю, обстановка требует остаться на руднике и перейти к глухой обороне с опорой на полевую фортификацию.
– То есть окопаться, ждать восстановления загоризонтной связи, а равно подхода наших подкреплений, и огрызаться, если чоруги полезут? – уточнил Растов.
– Именно так!.. И я настаиваю на том, что ваш приказ является самоубийственным. – Лунин был явно не в себе. – Также я предлагаю, оставшись на позициях вокруг рудника, послать в Синандж фельдкурьера с донесением. Но не по приморской дороге, а через горы, с проводником из клонов. Хоть бы и с тем же Тугани… Сам я готов быть этим фельдкурьером.
– Я тебя выслушал, мысль твою понял, – сухо сказал Растов и сделал паузу, обдумывая варианты своего ответа.
Первый вариант: послать на йух.
Второй: разъяснить логику принятого решения.
И хотя по натуре майор был скорее из тех, кто предпочитает «на йух», его боевая дружба с Луниным, конечно, требовала второго варианта.
Тем более что его заместитель счел необходимым и возможным оспорить решение Растова впервые, а личная храбрость капитана сомнению не подлежала – вспомнить хотя бы планетоид Фраский-Лед и его великолепный прыжок в каньон на легкобронированной «К-20»!
– Послушай, Лунин, – начал Растов с низкой гипнотической ноты, – ты вот, наверное, думаешь, что очень здорово все придумал и что оборона сулит нам некие дивные перспективы. Но на деле твой вариант еще более рискованный, чем мой… Скажи, вот тебя же учили, что основным видом боевых действий является наступление?
– Какое это отношение имеет?!.. – в сердцах воскликнул Лунин, но Растов беспощадно перебил собеседника:
– Самое прямое! Вот смотри, стал ты в оборону. Но поскольку направления удара противника ты не знаешь, то в каждый сектор круговой обороны ты сможешь выделить не более трех танков… С эффективным БК на ствол – по шесть единиц! То есть огневой бой с четырьмя или пятью чоругскими шагоходами на удалении в десять километров ты сможешь вести… ну, скажем, секунд пятнадцать. Ну пусть тридцать. Вдумайся: полминуты огневого боя – и ты автоматически превращаешься в беззащитную мишень.
Лунин не сдавался.
– Мы могли бы свести все танки в одну группу подвижного огневого заграждения! – воскликнул он с жаром. – Поставить перед чоругами огневой вал потоком осколочно-фугасных!
– Но ты же сам понимаешь, что это чушь? Ты своими ОФС их разве что поцарапаешь! Ты в бинокль-то хоть видел, какие дуры?
Лунин тяжело дышал. Видимо, искал, как спасти свою репутацию.
Но тут в разговор вступил Помор. Его голос был сердитым:
– Как говорил мой батя, нормировщик Уралвагонзавода, «посрать не родить, нельзя погодить».
– Ты тоже решил на всякий случай с ума сойти? – холодно осведомился Растов.
– Я к тому, что разрешите высказаться.
– Ну.
– Я считаю, товарищ майор, мы не проскочим, – сказал Помор. – Чоруги в море лежат не случайно. Они дорогу блокируют. Вполне сознательно. А мы по ней как раз едем.
– А броском на скорости девяносто километров? Быстро так? – спросил Растов. – До ближайшей складочки хотя бы?
– Командир, я «Т-14» чувствую как любимую женщину. На шоссе Москва – Тула проскочить получилось бы… На нормальной грунтовке тоже, если прямая. Но тут дорога змейкой идет, а покрытие у клонов мелкозернистое. И вот когда туман накладывается на пыль, получается такая смазочка… Очень плохая. Поскользнемся. Видали, как «ПТ-50» на борт положило?
– То есть нет?
– То есть нет. Вот если б мы могли их танки заранее как-нибудь выманить, заставить из воды подняться… – продолжал Помор.
– Как, например?
– Ну, садануть по ним. Взрыватель на задержку поставить – и садануть.
К конференции присоединился Кобылин:
– Не получится. Долго объяснять почему, но без точного целеуказания никак. А его-то как раз у нас и нет…
И тут Растов осознал: выманить чоругские танки можно. Но только «на живца».

Пятьдесят семь километров в час – вот все, что смог выжать Помор из натужно ревущего «Динго».
Танк не то глиссировал, не то уже летел над залитой рыжей грязью дорогой. Ветер ревел в отвернутой на левый борт и резко усиливающей лобовое сопротивление пушке, а Растов с Кобылиным неотрывно следили за обманчиво безмятежной гладью моря.
Если не думать о залегших на глубине чоругах, пейзаж следовало признать прекрасным.
Справа в дымке – белый маяк, забранный в каре кипарисов…
Слева – заросший мангровым лесом мыс с обе-лиском в честь конкордианских звездопроходцев…
Приветливый, чистый пляж, на который частыми ударами набегают приливные волны…
До расстрелянных танков разведвзвода оставалось уже меньше километра. А ничто по-прежнему не выдавало близкого присутствия врага.
Резвясь в косых лучах предзакатных Макранов, из воды вырвалась огромная стая летучих рыб и деловито помчалась вдоль берега, будто соревнуясь с «Динго» в прыти.
– Их чоруги спугнули… Точно говорю, – сказал Игневич, морская душа.
Растов кивнул. Скорее всего так.
Майор ожидал появления ходячей нечисти в любой миг. Но секунды тикали, рыбы беззаботно играли, а гладь оставалась безмятежной.
Перед догорающим «ПТ-50» Помор вынужденно сбросил скорость. «Динго», круто накренившись на правый борт, вошел в вираж, огибая препятствие.
Нервы Растова, перегретые до предела, казалось, вот-вот задымятся…
Вдруг рыбы, ушедшие всей стаей под воду, вновь подскочили в воздух. Но на этот раз они двигались вовсе не слитной стаей, нет – брызнули во все стороны веером гранатных осколков.
– Полундра! – крикнул Игневич.
Едва приметная серая тень под водой вдруг сгустилась в черную тучу и, вытолкнув наверх тугой пенистый вал, гладь океана пробил первый чоругский шагающий танк…
Он был монструозен. Нелеп и грозен одновременно. С боевым шагоходом их разделяло меньше километра, и Растов видел всю его сложнейшую конструкцию в таких подробностях, какие даже на дне карьера не открылись ему из-за густых облаков пыли.
Под прозрачными грибообразными обтекателями мелким бесом сновали некие чоругские аналоги оптико-электронных систем поиска и прицеливания.
В уже виденных Растовым черных полусферах открылись амбразуры со спаренными плазмометами.
В ходильных конечностях с быстротой молнии взводились электромышцы.
Шустрый Кобылин мгновенно навел орудие в лоб чоругского танка и выстрелил.
Выстрелил и чоруг.
– Рота, огонь! – успел скомандовать Растов своим машинам, затаившимся в засаде среди мангровых деревьев на четыре километра севернее, когда потоки плазмы обрушились на «Динго», сразу же уничтожив все антенные вводы.
Лопнули датчики системы активной защиты.
Сдетонировала навесная динамическая броня.
Взорвались кристаллические головки следящих устройств «Сармата».
Но упрятанная под броню танковая машинерия продолжала работать – жужжали гироскопы, надрывалась система охлаждения и Кобылин продолжал опустошать барабан ускоренного заряжания.
Один за другим вырывались снаряды из раскаленной, готовой лопнуть пушки и уходили во врага.
Но результатов стрельбы Растов уже не видел – оплавилась оптика, сгорели матрицы.
А следующий плазменный залп чоруга сдул с танка лохмотья горелой краски и, выпарив лобовую броню башни на четыре пальца, расколол ее на всю глубину.
Это был конец.
Смерть «Динго».
– Экипаж, покинуть машину! – скомандовал Растов.
– Сожгут, командир! – простонал Помор. – Надо до крайнего дотянуть! За ним спрыгнем! – Мехвод частил скороговоркой и длиннейший набор звуков «пэ тэ пятьдесят» сглотнул полностью. Но Растов его понял: Помор предлагал выпрыгивать из «Динго», прикрывшись от чоругского огня корпусом ближайшего из числа горящих «ПТ-50».
Предложение было более чем разумным. Однако не все смогли дотерпеть в танке до безопасного места.
Игневич с воплем отшатнулся от казенника своего автоматического гранатомета. Поток плазмы, ударивший ему прямо в ствол, вышиб из газоотводного рукава форс оранжевого пламени, от которого сразу загорелся несгораемый подбой боевого отделения.
Если бы Игневич не был одет в гермокостюм с глухой бронемаской, он бы мгновенно ослеп.
Бронемаска спасла его глаза. Но не нервы. Мичман рванулся вверх, всей массой своего тела выталкивая люк, – и с ужасом обнаружил, что тот не только откинулся, но и отлетел далеко прочь: его петли превратились в раскаленный пластилин…
Игневич выбрался на крышу башни, скатился на моторно-трансмиссионный отсек и уже оттуда спрыгнул на землю.
Его пример оказался заразительным.
Кобылин проследовал по проторенному пути с ловкостью юнги – ведь недаром же нормативы по покиданию горящего танка он всегда выполнял на «отлично»! Все необходимые движения он знал на уровне спинного мозга и мог повторить даже с закрытыми глазами…
Чтобы видеть хоть что-то, Помор был вынужден распахнуть водительский люк.
Это было смертельно опасно. Но только так они сохраняли минимальные шансы прикрыться корпусом «ПТ-50». В противном случае их горящий, разваливающийся танк скорее всего слетел бы с дороги и перевернулся, похоронив под своей тушей майора и бравого мехвода.
Наконец они поравнялись со своим младшим плавающим собратом и Помор выкрикнул: «Можно прыгать!»
Не дождавшись ответа командира, он покинул машину.
Что же до Растова, он бы с радостью распростился с «Динго» еще несколько секунд назад, ведь башня с его стороны тоже прогорела до толщины консервной жести.
Но потерявший форму от перегрева люк наглухо заклинило. Теперь его можно было разве что вырезать – разумеется, промышленным автогеном.
Недоразмеренный клонский «Рахш», конструкторы которого экономили каждый литр заброневого пространства, чтобы сберечь каждый лишний килограмм бронезащиты, стал бы для Растова огненным саркофагом.
Но только не «Т-14» – просторный, как лимузин.
Под ногами Растова громоздились короба автомата заряжания, но справа от них оставался лаз к танковому днищу.
И там, внизу, зиял днищевой люк. Причем уже любезно отпертый искусственным интеллектом парсера, запрограммированным на создание всех условий для спасения экипажа.
В этот-то лаз и вывалился Растов, безостановочно матерясь.
Танк плавился, оползал наземь пластичными сгустками огня.
В укладке взорвался осколочно-фугасный снаряд…
Еще один…
А майор полз и полз под гудящим железом…
Он вдруг поймал себя на мысли, что вместо злого русского мата его глотка выплевывает одну и ту же команду: «Рота, огонь! Рота, огонь!»
– Рота, огонь!
Но ему никто ничего не отвечал.
Никто ничего не докладывал.
Никто даже не кричал. Как будто Растов остался последним человеком в Галактике.
Когда его черный шлем наконец показался из-под плазменных резаков на лобовой броне «Динго», его подхватил под мышки кстати подскочивший Помор.
– Где рота?! – выкрикнул в лицо Помору майор вместо «спасибо».
– Ведет бой!
– Результаты?!
– Какие результаты, товарищ майор?! Бежим скорее!!!
Благоразумие взяло верх над командирскими инстинктами, и Растов последовал за Помором.
За их спиной щедро рванул гидролеум на борту «Динго».
Взрывной волной мехвода и комроты швырнуло на землю и проволокло не менее пяти метров. Не будь на обоих гермокостюмов, вся их кожа осталась бы на придорожной щебенке.
Почувствовав прилив боевой ярости, Растов, как ванька-встанька, сразу же вскочил на ноги. И, резко обернувшись к морю, наконец-то ухватил ускользающую картину боя.
Плохо различимая за оранжево-черной стеной огня, его рота была еще жива и осыпала чоругов остатками боезапаса.
По колено в море стояли четыре шагающих танка.
Один из них медленно кренился, как смертельно раненный боец. Усиливая аналогию, из него толчками выплескивались и растекались над водой порции тяжелого багрового дыма – точно кровь.
Тот первый шагоход, с которым дуэлировал отважный Кобылин, тоже не производил впечатления жильца на белом свете. Он был изрешечен кучно легшими снарядами «Динго». Из развороченной конечности свешивались и бились в воздухе анакондами перебитые электромышцы. А в расколотой полусфере плазменно-пушечной башни Растов разглядел зловещее паучье шевеленье – похоже, там агонизировал раненый чоругский танкист.
Но еще две машины, увы, не выказывали явных признаков нокаута.
Раскачиваясь влево-вправо размашистыми маятниками, чтобы сбить наводку русским танкистам, шагоходы заливали их огневой рубеж смертоносной плазмой.
И, увы, они побеждали…
Взметнулась ввысь над огненным валом оторванная внутренним взрывом башня «тэ четырнадцатого» – и, страшно размахивая ушами раскрытых люков, рухнула на белый песок пляжа.
Другой танк – кажется, то была машина Ченцова – умелым маневром проскользнул между зубьев частой плазменной гребенки, но, не протянув и пятидесяти метров, остановился, весь в дыму.
Растов негодовал:
«Проклятье! Вывести роту из-под клонских бомб в первый день войны… Пройти всю войну героями, малой кровью, набить под сотню клонских танков… Лидировать наступление от плацдарма высадки до самого Стального Лабиринта… И потерять все, всю роту, за несколько минут в бою с какими-то бессмысленными раками!»
Ноги больше не держали майора, и он сел на землю.
Самым страшным было ощущение тотального бессилия.
Будь сейчас у майора хоть «тэ десятый», хоть колесная бронемашина, да пусть даже пращурский «Т-34» – он бы слился сейчас с тагильской броней в единое целое и осыпал бы чужаков снарядами, пока не переломал бы их проклятые механические ноги!.. А дальше – смерть? Что ж, пусть смерть!
Майор уже полностью свыкся с отсутствием связи. И потому, когда в его наушниках зазвучали напрочь лишенные интонации из-за скупого цифрового кодирования слова, он поначалу принял их за слуховую галлюцинацию:
– Здесь фрегат «Неустрашимый», Российская Директория. Здесь фрегат «Неустрашимый», повторяю: «Неустрашимый»! Вызываю наземные силы на пятьдесят втором километре Дошанской дороги! Вызываю…
При словах «наземные силы» Растов издал сдавленный смешок.
Фрегат тем временем продолжал:
– Наношу удар по группе шагающих чоругских танков ракетами «Хром». Прогнозируемый эквивалент импакта – двадцать килотонн!
Растов присвистнул. «Тяжело в учении – легко в очаге поражения», как шутили у них в Харьковской академии бронетанковых войск.
– Отводите технику. Занимайте укрытия. Даю отсчет по подлету… – продолжал «Неустрашимый».
– Капитан! – крикнул Растов. – Родной! Ты меня слышишь? Капитан!
На борту «Неустрашимого» его, конечно же, никто не слышал.
Вся радиопередающая аппаратура погибла вместе с танком, а мощности передатчика гермокостюма Растова для связи с орбитой не хватало.
В ответ неслись только цифры отсчета:
– Одиннадцать… десять… девять…
Помор, стоявший радом с Растовым и слышавший то же, что и он, крикнул:
– Товарищ майор, падаем!
Но Растов стоял, окаменев точно статуя Командора, и Помору пришлось неделикатно повалить майора на землю скверно проведенным приемом дзюдо.
Стоило им упасть, как в море выросли белые грибы взрывов.
– Ну что, дождались, сраные раки?! – в самозабвенном восторге хохотал Помор.
А через полминуты их накрыло волной девятибалльного шторма.

Глава 15
Верховный Рак

Август, 2622 г. Дошанское шоссе – звездолет «Гибель и разрушение теплокровным» Планета Тэрта, система Макран 
Насколько хватал глаз – билась и умирала обваренная взрывами рыба.
Дымились огромные лужи, наполненные горькой морской водой, мохнатыми водорослями и все той же обреченной рыбой.
Неистово рыдали раненые чайки.
В нескольких местах от шоссе остались только пышущие жаром смрадные ямы, наполненные расплавленным металлом. Бронетехника мобильной пехоты объезжала их по правой обочине.
Сумерки, отчаяние, горечь потерь…
После всего пережитого Растов имел полное право уехать в Синандж на первом же бэтээре.
Но он дал себе зарок, что сперва найдет всех уцелевших разведчиков из экипажей «ПТ-50», потом соберет своих танкистов из сожженных чоругами «Т-14» и лишь после этого двинет на Синандж в арьергарде колонны.
Капитан Листов нашелся среди закопченных кустов местного барбариса, в двадцати метрах от обочины.
Он сидел на земле и пил коньяк из потайной фляжки, что было в боевых условиях категорически запрещено и на что Растову было категорически наплевать.
Майор был так рад видеть Листова, что едва не обнял, с трудом сдержался.
По-видимому, у капитана был боевой шок. А может, винить следовало коньяк. По крайней мере, Листов явлению майора совершенно не удивился.
– Будете? – спросил он, буднично протягивая Растову фляжку. – Интересный, с Марса.
– Буду, буду… Вставай, пошли, – сказал Растов и, подхватив капитана под микитки, придал тому вертикальное положение.
– Это что? – спросил капитан с детской непосредственностью, когда в поле его зрения попали три искалеченные ходильные опоры, торчащие из моря.
– Все, что осталось от чоругского шагающего танка, – пожал плечами Растов, непреклонно увлекая капитана с дороги.
Сам он, как и Листов, непосредственно гибель чоругских исполинов не наблюдал. О том, чтобы поднять голову встречь взрывной волне, не могло быть и речи.
Возвышающиеся над заливом механические конечности указывали лишь на один взорванный шагоход. Об общем же числе уничтоженных супостатов свидетельствовал четырехугольник новообразованных рифов.
Вокруг утонувших обломков боевых шагоходов бурлили и пенились безразличные морские воды.
Итак, рота Растова и ракетчики фрегата набили четырех гадов.
Четырех.
Вокруг этой цифры блуждали спотыкающиеся мысли майора.
Он отчетливо помнил, что в карьере чоругских машин было пять.
В том числе – приметная, с эмблемой, которую Растов окрестил для себя «Три квадрата».
Попал ли этот «трехквадратный» под раздачу?
Растову очень хотелось верить, что попал. И что выхватил по полной. И что никогда больше…
Перед ними с Листовым пронеслись замыкающие тяжелые бэтээры второй роты мобильной пехоты.
За бронетранспортерами катили грузовики с пленными клонскими партизанами. А последними двумя машинами в колонне должны были стать два БТР «Зубр», на броне которых собирался путешествовать Растов вместе со спасенными танкистами Листова…

Увы, чоруги отрядили в десант куда больше, чем четыре шагающих танка.
С уже знакомыми Растову спецэффектами – видимость подводного взрыва, фонтаны брызг, вибрирующий рокот – над морем поднялся, покачиваясь на шести конечностях, пятый чоругский шагоход.
Тот самый, с тремя квадратами.
«Легок на помине, – вздохнул Растов. – Как себя ни обманывай, а правда все равно живет своей жизнью…»
Достойно встретить врага было уже нечем.
Фрегат «Неустрашимый» проскользил по орбите далеко за горизонт. Да и не факт, что на его борту оставалась хотя бы одна ракета «Хром».
Все свои уцелевшие «Т-14» Растов отдал в роты мобильной пехоты – хоть какое-то прикрытие, – и те успели уже уйти далеко, за тот самый злополучный мост, разведка которого стоила так дорого.
Вести огонь по чоругскому танку могли лишь несколько тяжелых бронетранспортеров «Т-14Б» из арьергарда второй мобильнопехотной роты. Но было совершенно очевидно, что их автоматические пушки и гранатометы его в лучшем случае лишь поцарапают.
«Три квадрата» чуть помедлил…
– Ну давай же, гадина, уходи, – процедил Растов с усталой мольбой. – Вали нахрен. Мы тебе не угрожаем, иди куда шел.
Нет, чоругский танк, чей экипаж составляли свирепые эзоши, не намеревался сыграть в благородство и «не заметить» вопиющую слабость противника.
Он развернулся всем корпусом вслед улепетывающей колонне, и – который уже раз за тот вечер – заревели в воздухе потоки плазмы.
Взорвался бэтээр.
Уклоняясь от его обломков, два грузовика резко вильнули и один за другим улетели в кювет.
«Прощай, отважная девчонка Малат! – подумал Растов. – Впрочем, черт с тобой. Главное, что там гибнут мои однополчане, русские люди… И я не могу смотреть на это безучастно, будто все происходит на экране визора!»
С тупой решимостью Растов выхватил пистолет и пошел к морю.
Твердо вышагивая вперед, наперерез чоругскому танку, майор выпустил в него, одиночный за одиночным, всю обойму.
Он стрелял прицельно. Надеялся попасть в лобовое бронестекло водительской кабины и тем самым переключить внимание водителя-эзоша на себя.
И чудо свершилось!
Танк с быстротой хищного паука развернулся на Растова. Осветил его изумрудным светом своего прожектора. Дескать, кто это у нас такой храбрец?
Растов хладнокровно перезарядил пистолет. Следующую обойму он послал в источник света.
Поверить в это было трудно, но что-то там наверху лопнуло, и сноп ненавистных зеленых лучей исчез.
«Сэкономили на бронестекле?» – не верилось Растову.
Танк шагнул вперед и сразу же оказался над майором.
Разверзлись створки научного отсека. Вниз метнулся гибкий манипулятор для сбора образцов.
Растов и глазом не успел моргнуть, как с ускорением десять «же» был вброшен во чрево инопланетного Левиафана. И был бы майор неминуемо расплющен о стенку отсека, если бы не пружинящая липкая мембрана, которая плавно погасила скорость, а затем спеленала его – так плотно, что он не мог и пальцем на ноге шевельнуть!
«Попал под отлов… Как бездомная собака в Атлантической Директории», – успел подумать Растов, и сознание его погасло под воздействием усыпляющего газа.

Когда майор открыл глаза, вокруг была ночь.
Точнее, нет, не ночь… Вечер?
Но каким это вечером бывает такое освещение? Приглушенное. Бордовое. Равномерное.
«Я на кровати… Дома… Дома? Приснилось все, что ли?»
Растов попытался встать «с кровати». Сил оказалось до обидного мало, голова кружилась и страшно болела (усыпляющий газ!), он не без труда приподнялся на локте.
Нет, кровати никакой нет.
Есть только пол. Он же – «кровать». Но только без подушки, одеяла и простыни. Чистый.
Растов встал на корточки. Затем осторожно выпрямился.
Сила тяжести… С ней что-то необычное.
Впрочем, что необычного? Просто половинная. Именно такая и считается нормой на большинстве боевых космических кораблей…
Наш? Наш корабль?
Растов сделал два шага и уперся в стекло.
Он – за стеклом. Как жук в банке.
Снаружи сочился тусклый бордовый свет, к которому глаза хоть и медленно, но все же привыкали.
Итак, простенькая задачка на сообразительность. Дано: космический корабль, все кругом бордовое, ты помещен в капсулу из стекла… Из стекла? Ну хорошо, из неустановленного прозрачного материала. Вопрос: где происходит действие?
Растов решил эту задачку за одну минуту двадцать две секунды. «Я на чоругском звездолете. Переправлен на него с Тэрты. После того как меня вчера захватил в плен тот шагающий танк, «Три квадрата»… Или не вчера».
События последнего боя (вчерашнего? позавчерашнего? недельной давности?) вдруг всплыли перед ним беззвучным призрачным хаосом.
Растов прильнул к стеклу. На какой полке стоит банка с жуком-майором?
Стоило ему задаться этим вопросом, как цилиндр едва заметно качнулся и куда-то пополз.
Ага! Он не на «полке», а на конвейере!
А что еще стоит на конвейерной ленте? Что это там поблескивает, впереди?
Такая же капсула. А внутри ее… внутри ее… смутно угадывается какой-то силуэт…
Человеческий. И, пожалуй, даже женский.
«Интересно, мужчин и женщин они как-то дифференцируют? Может, есть капсулы «мэ» и капсулы «же»?»
И сзади капсула.
В ней вроде как мужчина. Вроде в гермокостюме.
Листов?
Растов закричал.
Но стекло капсулы, похоже, великолепно глушило акустические колебания любой частоты и амплитуды. По крайней мере, звуков конвейера он тоже не слышал.
Отчаявшись докричаться до своих соседей, Растов принялся изучать тоннель, внутри которого они перемещались.
Уровень освещенности постепенно рос.
Теперь по обеим сторонам конвейера различались какие-то нечеловечески сложные конструкции, состоящие из сплетенных между собой колец, витые колонны, напоминающие виноградную лозу, написанную корифеем модной в субдиректории Англия живописи «дарк трэш хоррор», арки, будто бы выращенные капелью свечного воска, и балконы, имитирующие древесные грибы.
И, что было самым отталкивающим, эти техногенные заросли были обитаемы!
Взад-вперед то и дело проносились шустрые тени – то размером с сову, то размером с грифа.
На первый взгляд казалось, что они свободно летят по воздуху. Но в дальнейшем Растов начал различать систему тонких нитей, которые направляли их движения. По коридорам корабля сновали своего рода пауки, которые использовали для перемещения хаотическое (на первый взгляд) плетение нитей-паутинок. Существа хватались за нити многочисленными конечностями разной длины и анатомии: суставчатыми, жгутовидными, хоботообразными.
«Ага, это ремонтные боты… Для самих чоругов они маловаты».
Чем именно заняты ремонтные боты, из капсулы Растова разглядеть было невозможно, но он искренне надеялся, что какой-то из русских или союзных звездолетов навертел дыр в боку чоругского корабля! И теперь вся эта камарилья суетливых механических уродцев несется к пробоинам, чтобы залатать их пластырями, задуть пеной, зашить углеродными нитями.
Растову пришла в голову идея попробовать связаться со своими кораблями или хотя бы с кем-то в соседних капсулах по рации. Увы, оказалось, что при нем больше нет ни рации, ни оружия.
Тем временем конвейер вывез его персональную капсулу в просторный зал и остановился.
Впереди, через три капсулы от себя, Растов различил массивный каменный трон, высокая спинка которого была украшена зелеными кристаллами, дававшими недобрый и густой, как оливковое масло, свет.
«Капитан корабля? – предположил Растов. – Или, бери выше, адмирал флота, решивший лично осмотреть пленных перед тем как отправить на свои табачные плантации?»
Конвейер постоял с минуту, после чего ближайшая к трону капсула была подхвачена спустившимся с потолка манипулятором и уползла куда-то вправо.
Лента приблизилась к трону еще на одну позицию и снова остановилась.
Минута промедления – и капсулу подхватил все тот же манипулятор.
Однако на этот раз она ушла вначале вниз, а затем влево.
«Сортируют, суки», – сообразил майор.
Теперь настал черед девушки, в которой Растов наконец с девяностопроцентной вероятностью узнал Малат: черная нечесаная грива из-под красной банданы с вышивкой, комбинезон, патронташ.
Расстояние до «адмирала» сократилось.
Теперь майор мог чоруга разглядеть. То был всем ракам рак: большеголовый, рослый, превосходивший своими размерами не только всех лично виденных Растовым чоругов, но даже и все его представления о том, какими чоруги могут быть. В «адмирале» было метра четыре, не меньше!
Чоруг-гигант выделялся не только ростом, но и окрасом – его клешни имели глянцевитый белый цвет.
Что же до традиционной для чоругских звездолетчиков церемониальной юбки, то она была как будто сплетена из миллионов тонких проволочек разного окраса – от платинового до медно-зеленого. Вид этого одеяния наводил на мысли о владыках Древней Вавилонии.
С Малат «адмирал» решал вопрос дольше, чем с предыдущими пленниками, – Растову показалось, минуты три.
Конкордианская девушка поначалу ждала приговора в гнетущей безучастности. Но потом вдруг закричала, начала колотить кулаками в стекло. Затем в ход пошли и армейские ботинки.
Стальные набойки на их мысках – страшная вещь в рукопашной – высекали из капсулы яркие зеленые искры. Что, к слову, намекало: узилища сделаны не из того или иного прозрачного полимера, а, скорее всего, являются монокристаллами, в выращивании которых чоруги были большие мастера.
«Ай молодец девка! Наверняка насылает проклятия на весь рачий род до двенадцатого колена, как у клонских баб водится, – с отцовской нежностью подумал Растов. – И в самом деле: чтоб им всем лопнуть!»
В итоге Малат тоже уехала вниз и влево.
«Интересно, что там? Хорошо бы не расстрельный подвал!»
Конвейер дернулся, и сердце Растова уколола ледяная игла страха.
Мало ли что задумали эти раки?! Может быть, они намерены ставить на людях особо бесчеловечные эксперименты? Испытывать какие-нибудь вирусы? Ведь «расстрельный подвал» – это, если вдуматься, участь далеко не самая худшая…
Конвейер подвез капсулу с Растовым к самой морде «адмирала». Она была усатой, пучеглазой, с выраженным пупырчатым рельефом на «скулах» и «лбу».
Чоруг пошевелил многочисленными длинными усами и заговорил.
Звуки его речи вместе с синхронным русским переводом полились из динамиков под потолком капсулы. Там же, наверху, загорелись два дополнительных источника света: уже знакомый Растову оливково-зеленый и охряно-желтый.
– Меня зовут Шчи. Я восхищенный пятого ранга из сословия эзошей. Ты – мой пленник, и я приветствую тебя в качестве такового на борту своего ко-рабля «Гибель и разрушение теплокровным».
Растов не выдержал.
– Я всегда знал, что когда по визору говорили про «врожденное миролюбие чоругов», которые даже свои корабли называют поэтично, «Шелковыми касаньями» и «Благоуханными долинами», так это они врали… «Гибель и разрушение» – вот настоящее чоругское название, проникнутое духом предков! – В голосе Растова звучал убийственный сарказм.
– В вашем визоре врут часто, но здесь они не солгали. Многим сословиям чоругов присуще врожденное миролюбие, – спокойно сказал Шчи, восхищенный пятого ранга. – Но не эзошам… Однако ты не представился, человек. Назови себя.
– Константин Растов, майор бронетанковых войск Российской Директории. На правах полномочного представителя военных властей в системе Макран я заявляю вам решительный протест в связи с актом неспровоцированной агрессии против Российской Директории, Объединенных Наций и всей Великорасы!
– Протест принят. – Шчи меланхолично шевельнул правым усом.
После этого чоруг замолчал и принялся разглядывать Растова особенно пристально. Майору даже показалось, что его просветили насквозь какими-то лучами – на груди, на руках и даже в паху будто волоски зашевелились.
Растов занервничал. Он вдруг понял, в какой момент Малат начала колотить ботинками в стекло-монокристалл.
– Что вы намерены со мной делать?! – выкрикнул майор.
– Мы намерены содержать тебя по стандартам восхищенного четвертого ранга. Вода, кислород и необходимое человеческое питание будут предоставлены тебе в количествах, потребных для жизни.
Хотя новости были хорошими, Растов не почувствовал облегчения. Он знал, что «восхищенный четвертого ранга» – это очень много. Присваивая ему такой ранг, его, по чоругским меркам, необыкновенно возвеличивают. Необыкновенно для какого-то майора, пусть даже и бронетанкового, гвардейского.
«Неужели пронюхали, что я сын Председателя Совета Обороны? Но откуда?!»
Растов решил предпринять блиц-попытку подтвердить или развеять свои догадки.
– За что мне такая честь? Разве я тяну на восхищенного четвертого ранга? Откуда у меня столько мудрости?!
– Похоже, твое тело содержит больше мудрости, чем ты думаешь. Мне очевидно, что ты несешь имплант, вживленный Неорганическим Существом, которое вы, люди, именуете Стальным Лабиринтом.
– Имплант? Мое тело? – удивился Растов, озирая себя с ног до головы. Это было достаточно комично, учитывая, что повсюду его облегал гермокостюм танкиста.
Реакция майора, похоже, озадачила Шчи.
– А что, разве ты не посещал Стальной Лабиринт на планете, которую вы называете… – Шчи зыркнул на внутреннюю поверхность своей клешни, где, по-видимому, располагался экран, высвечивающий ему подсказки, – Навзар?
«Сказать правду? Или соврать?»
Растов колебался недолго. Вспомнил, как в академии его учили: если правда, сказанная врагу, помогает солдату сохранить жизнь и здоровье, значит, надо ее сказать.
– Да, я там был.
– Хорошо, что ты говоришь правду, – сказал Шчи. – Это подтверждает, что ты и впрямь восхищенный четвертого ранга. Им свойственно правдолюбие.
– А те, те другие, в других капсулах? На которых ты смотрел до меня? Они какого ранга? – спросил Растов.
Некоторое время Шчи думал. А потом сделал выметающий жест клешней. Как будто хотел сказать: «Эти? Просто мусор».
Конвейер тронулся. Это означало: аудиенция окончена.
Растов оглянулся на капсулу, которая следовала за ним.
Листов, похоже, был без сознания – он лежал на боку, беспорядочно свалив перед собой ноги и руки, как будто это были дрова.
Но даже будь капитан бодр и свеж, Растову едва ли удалось бы отмаячить ему, что надо громко кричать Верховному Раку: «Стальной Лабиринт! Я тоже был там!»

Временные апартаменты Растова по величине были чуть больше сельского нужника.
Ну то есть больше. Но всего лишь раза в два.
Растов мог лежать, вытянувшись в полный рост. Но вот уже бегать, прыгать или просто расхаживать, размахивая руками, – не мог.
Зато в камере имелся иллюминатор. Небывалая роскошь, если сравнивать с гауптвахтой боевого корабля землян!
Правда, иллюминатор этот еще требовалось обнаружить.
Пятиугольный фрагмент обшивки обладал управляемой прозрачностью. И когда на третьи – предположительно! – сутки пребывания на чоругском корабле майор отыскал иллюминатор, радость его не знала пределов!
Прикладывая ладонь к центру противоположной входу стены и удерживая ее там в течение минуты, Растов заставлял обшивку корабля, бывшую равномерно серой и, как казалось, тоже монокристаллической, обретать чаемую проницаемость для взора…
Там, за бортом, светились звезды.
Горел рукав Ориона.
То и дело проносились чоругские боевые планетолеты, похожие на реактивных жаб.
К счастью, центральное светило системы Макран было двухкомпонентным – оно состояло из красного гиганта и голубого карлика, – и даже несведущий в астрономии Растов благодаря этому обстоятельству точно знал: они по-прежнему находятся неподалеку от планеты Тэрта.
В общем, красно-голубой тандем навевал на Растова успокоение. «А то могли ведь и на свои рачьи кулички уволочь! Чисто из вредности!»
Мебели в его апартаментах не было никакой. Не считая биотуалета, конструкция которого тоже потребовала от Растова сообразительности восхищенного четвертого ранга.
Вода и еда стояли прямо на полу и происходили из источника вовсе не чоругского, а очень даже человеческого.
Маркировка на боку ящика с военными пайками свидетельствовала: еду произвели в таиландском городе Лампанг для солдат Директории Азия. А воду, как ни странно, разлили в Аргентине, Южноамериканская Директория.
Поначалу тайская еда вызывала у Растова страх. Какие-то печеные тараканы, диковинные блинчики, в которые завернуто что-то неизведанное, может даже, вообще неземное. Холодный суп на кокосовом молоке, в котором парят тщедушные креветки и дети-осьминожки. Хлеб, не похожий на хлеб…
Но затем Растов вспомнил счастливое детство, проведенное на островах Фиджи. И эти растянутые на долгие часы видения зеленого, золотого и аквамаринового в кружеве древесных теней примирили его с экзотическим рационом…
Вода оказалась абсолютно безвкусной и похожей на дистиллированную.
А кофе в пайки не положили вовсе. Пять пакетиков коричневой бурды с желудевым запахом – не в счет.
В целом паек можно было назвать бедным. Но не издевательским.
Помимо кофе, Растову мучительно хотелось пива.
Или водки.
Или в крайнем случае вина, которое он, как и его отец, не слишком жаловал.
Или уж в крайне-крайнем – какого-нибудь джин-тоника для подростков из малоимущих семей.
Он сам не понимал, в чем дело. Откуда столь внезапная тяга к алкоголю при отсутствии настроения, компании и повода?
Решение пришло в голову Растова само собой.
«В моей жизни было крайне мало досуга. И тот немногий досуг, что на мою долю все же выпадал, как правило, сопровождался алкоголем. А тут получается: досуг есть, хоть и вынужденный, а алкоголя – нет».
Поначалу он думал было попросить что-то высокоградусное у своих тюремщиков.
Но к нему никто не заходил.
Его пожеланий не спрашивал.
Жалоб не выслушивал.
Конечно, за ним наверняка велось неусыпное видеонаблюдение.
Но не станет же русский офицер унижать себя написанием слов «ДАЙТЕ ПИВА» при помощи тайского соуса на полу? На том же самом полу, где он, кстати, спит!
«Не слишком-то у них высокие стандарты для восхищенных четвертого ранга», – вздыхал Растов сердито.
Думать о том, по каким стандартам содержат Листова и Малат, ему было страшновато…
«Хорошо, если вообще за борт не выбросили».

Поскольку часы, планшет и оружие у него, конечно, отобрали, счет времени майор вел самостоятельно, как учила угрюмая академическая дисциплина «Выживание в экстремальных условиях и в плену».
Отмечал черточками промежутки времени, которые субъективно казались ему часами.
Условные часы складывались в условные сутки.
Сутки обозначались крестиками.
К началу четвертого крестика Растов в очередной раз включил иллюминатор.
– Доброе утро, макраны, – сказал он, чтобы не молчать (так тоже учило «Выживание»), хотя никаких макранов, ни голубого, ни красного, в иллюминаторе не было.
Вместо этого внизу коричневел аппетитной запеченной корочкой каравай некоего небесного тела.
За неделю, проведенную в системе Макран, Растов успел усвоить, что у Тэрты есть четыре луны – все безатмосферные, каменистые, стерильные, как хирургические перчатки.
Это, надо полагать, была одна из них. Вероятнее всего – спутник по имени Курд.
Но что, если нет? Мог ведь быть и крупный астероид наподобие Цереры из Солнечной системы?
Но рассуждения на отвлеченные астрономические темы быстро отступили на второй план, потому что в поле зрения майора появилось нечто.
Это «нечто» имело размеры, сопоставимые с тем самым аппетитным караваем гипотетического спутника Тэрты.
Впрочем, Растов быстро сообразил, что дело в разнице расстояний. Реально спутник Тэрты был, конечно, качественно больше. Но «нечто» все равно внушало: оно имело не то восемь, не то шесть километров в поперечнике, что сразу указывало на его вызывающе инопланетное происхождение. Ведь Растову было совершенно точно известно, что самый большой орбитальный объект Великорасы, завод «Абигайль», имеющий близкие габариты, находится не здесь, а в системе Лукреция. Да и выглядит он совершенно иначе.
Геометрически неведомое сооружение представляло собой замкнутый восьмиугольник со скругленными ребрами. В общем и целом оно напоминало прыжковые Х-ворота вроде тех, какие Растову пару раз случалось видеть в Тремезианском поясе во время службы на Кларе.
Однако те ворота были рассчитаны на проход максимум магистрального контейнеровоза и имели радиус метров двести.
Это же сногсшибательное инженерное сооружение могло запросто пропустить сквозь себя за раз штук десять построенных в шеренгу конкордианских суперлинкоров-авианосцев проекта «Ферван Махерзад»!
«Это что же получается? У клонов есть один «Ферван Махерзад», у Российской Директории – ни одного… А вот у чоругов, понимаешь ты, есть потребность в Х-воротах, рассчитанных на пропуск объектов величиной с астероид?! – с затаенным ужасом думал Растов. – Если, конечно, это действительно Х-ворота, а не нечто другое. Какой-нибудь концентратор энергии, излучатель… Сверхлазер?»
Долго гадать Растову не пришлось.
Инопланетное сооружение вдруг озарилось мерцанием тревожных проблесковых маячков и расцвело нитками габаритных огней.
Затем внутренность исполинского восьмиугольника, сквозь который прежде были свободно видны звезды, в частности популярное у конкордианцев созвездие Заотара, помутилась – как будто ангел выдохнул на карманное зеркальце. Из Заотара сразу же выпала рука, воздетая с пучком стрел к Солнцу Предвечному, а через пару секунд и змея, попираемая его тяжелой двадцатипарсековой стопой. Затем погасли и более яркие звезды.
Череда грязно-желтых сполохов пробежала по синему окоему восьмиугольника, и в его центре родились несколько новых огоньков.
Теперь уже майор не сомневался, что перед ним некая разновидность Х-ворот. Но еще минуты три он не мог опознать корабль, перемещенный Х-воротами из неведомых галактических далей сюда, в систему Макран.
То ли чоругский авианосец-улей…
То ли их же гражданский паром…
То ли нечто третье…
Но очевидным было то, что корабль имеет вполне умеренные размеры. Скажем, вполне сопоставим с отечественным линкором «Сталинград».
Соответственно, вопрос, зачем же ворота имеют столь грандиозный размер, по-прежнему оставался открытым…
Сходящий с ума от вынужденного безделья Растов был готов посвятить этим праздным размышлениям и час, и два. И посвятил бы! Если бы к нему не пожаловали гости.
– Здравствуй, восхищенный! – церемониально произнес Верховный Рак Шчи.
Растов вздрогнул – эффект присутствия, создаваемый чоругскими акустическими системами, был ошеломительный. Особенно на фоне непроницаемой ватной тишины, в которой он находился предыдущие дни.
Майор обернулся. Он был уверен, что Шчи каким-то образом втиснулся в его каморку, что было с точки зрения пространственной маловероятно.
Но Верховный Рак находился, конечно, в отсеке по соседству. Просто переборка, доселе непроницаемая, вдруг стала прозрачной.
– Отрадно видеть, что ты научился открывать иллюминатор и теперь вместе с другими восхищенными можешь наслаждаться красками этого живописного уголка Вселенной.
– Я тоже рад. Тут от скуки рехнуться можно, – сказал Растов, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.
Ему неясно было, как следует себя вести с таким просвещенным и высокоранговым раком.
То ли изображать сдержанную отрешенность философа.
То ли занять позицию непримиримого к врагу русского воина.
А может, наиболее выигрышно амплуа интеллектуала, далекого от всяких политических и военных пертурбаций, в котором, к слову, всю жизнь проваландался его младший брат Кеша? Ведь за что-то же Иннокентий нравился своим таинственным инопланетным «ферзям»? Может, за это?
Тут Растов вспомнил свою любимую максиму: главный вид боя – наступление. И он решил с мягкой непреклонностью захватить инициативу хотя бы в этом разговоре.
– Скажи мне, добронравный Шчи, – (этот «добронравный» всплыл из недавнего клонского блокбастера «Рыжие дюны Ишкаты», где Великая Конкордия боролась с чоругами, не покладая на), – каким целям служит это сооружение на орбите? Это же Х-ворота, так? – Растов указал в сторону иллюминатора, который тем временем уже почти полностью утратил прозрачность.
– Да, это транспортные ворота, – подтвердил Шчи. – Мне ведомо, что сословие обменивающих когда-то отдало вам, людям, искусство изготовления таких вещей. Я не понимаю, чем обусловлен твой интерес. Ведь и у людей теперь немало таких!
– Ты прав, у нас есть Х-ворота. Но они маленькие. А эти – огромные. Вот я и спрашиваю: зачем вам такие размеры?
Шчи потеребил свою проволочную юбку, пошевелил усами и выдал:
– Зачем делать маленькие, если можно большие?
В первую секунду Растов подумал, что произошла ошибка перевода. Но чоруг пояснил:
– Я пошутил.
Растов неожиданно для себя улыбнулся, хотя планировал держаться подчеркнуто холодно. Как же не хватало ему человеческого общества, если даже разговор с закованным в хитин четырехметровым убийцей был способен его развеселить!
Чоруг продолжал:
– Только мое сословие, сословие эзошей, умеет строить такие транспортные устройства. Ты, должно быть, полагаешь, что они призваны транспортировать военные корабли подобных размеров, ведь жизнь эзошей – это война…
Растов кивнул, дескать, думаю, да.
– …И ты наполовину прав: через них со временем пройдут Сшивающие Клешни.
– Что еще за клешни? – Растов брезгливо поморщился, что было, конечно, недипломатично.
– Это особый корабль. Его задача – устранять пагубные возмущения плеромы, которые мы называем «сверткой». Клешни останавливают свертку, разворачивают назад. И сшивают, если надо.
«Что за бред? – подумал Растов, и ему опять мучительно захотелось пива. – Какая такая плерома? Это что, чоругский термин, который переводчик вообще не потянул и оставил как есть?»
– Пожалуйста, поясни, – попросил майор.
– Ваша наука учит, что в основе бытия лежат неделимые частицы материи. Вы называете их «кварки», «гравитоны», «фотоны», «монополи». Но ваши мудрецы знают больше того: в подоснове этих крупинок материи и энергии находится пространство смысла …
– Логос, что ли? – сообразил Растов.
– Не знаю этого слова. – Шчи сделал сложное крестообразное движение двумя парами усов одновременно, которое, вероятно, являлось чоругским аналогом отрицательного покачивания головой у людей. – Я знаю слово «плерома». Я специально произношу слово из вашего языка. Мы называем это иначе – «бехчонг»…
– То есть вы смыслы сшиваете, как ткань, верно? – Растов не смог сдержать иронию. – Философскими иголками и теологическими нитками?
– Не шучу, – сказал чоруг.
– Тогда я снова ничего не понял. Поясни проще! – попросил Растов.
– Хорошо. – Шчи был спокоен. – Из-за действий одной сторонней силы сейчас случилось так, что тончайший энергоинформационный план реальности, из которого происходят кварки, фотоны, монополи, а также и само время, ведет себя неправильно. Например, одно позавчера превращается в два вчера и два сегодня. Или, допустим, умершее становится живущим. Или видимое меняется местами с невидимым не по закону, а хаотически…
– И вы это лечите?
– Сшиваем.
Растов уже понял, что Шчи делится с ним сокровенным – вот он, разговор восхищенных!
Увы, он не мог даже приблизительно представить себе конкретику этой чоругской работы с тканью бытия. Но Растову хватало кругозора для понимания главного: чтобы начать представлять это, ему потребовались бы годы и годы. Причем не в Харьковской Академии бронетанковых войск, не на Кларе и не на Грозном. А в Хабаровском Институте Времени или во Владимирской духовной семинарии.
«Выходит, зря раки меня в восхищенные записали», – подумал Растов самокритично и ухмыльнулся.
– Мне сложно даются такие разговоры, – признался майор.
– А я пришел к тебе не для того, чтобы говорить о плероме, – заявил Шчи прямодушно. – Я хотел сказать, что ты должен начинать готовиться к ментоскопии.
– К ментоскопии?! – взвился Растов. – Вы собираетесь меня ментоскопировать?!!
– Да.
– Но зачем?!
– Тех, кто надо мной, интересует Стальной Лабиринт.
– Но зачем ментоскопия?! Я могу рассказать о нем все, что знаю. – («Благо знаю немногое», – лукаво промолчал Растов.) – Стальной Лабиринт – это инопланетное сооружение невоенного назначения. Я не связан в его отношении присягой. Могу нарисовать… Могу даже построить цифровую модель!
– Нам нужна идеальная точность. Это очень важно.
– Но ведь после ментоскопирования я потеряю собственную память! Превращусь в овощ! Из-за вашей жестокой прихоти я, восхищенный четвертого ранга, утрачу все навыки, на обретение которых ушли годы! Я забуду женщину, которую люблю!! Я не буду знать имен своих родителей!!! – незаметно для себя Растов перешел на крик. Он брызгал слюной и сжимал кулаки.
– Все это прискорбно, – заметил чоруг равнодушным голосом. – Но первейшая обязанность восхищенных перед Вселенной состоит в том, чтобы жертвовать всем ради знания.
Растов, однако, разнервничался не на шутку.
– И вообще, что это за утонченный садизм: предупреждать о ментоскопии?! Хотите мучить меня – пожалуйста! Пытки? На здоровье!! Но зачем предупреждать?!!
– Как восхищенный четвертого ранга ты имеешь право знать, – обстоятельно крутя усами, объяснил Шчи. – Также у тебя есть возможность и время написать письма всем, кого ты знаешь и любишь. И мы гарантируем, что доставим эти письма адресатам. У тебя есть семьдесят человеческих часов… За это время наш корабль достигнет орбиты планеты Иаж. Там мы примем на борт ментоскоп. Он большой. Он древний и очень ценный. Мы не возим такие с собой.
Растов был в отчаянии.
– Тогда хоть пива принесите, – попросил он, нервно ероша волосы на голове. – И бумагу с карандашом.

Глава 16
Ночь в палеонтологическом музее

Август, 2622 г. Звездолет «Гибель и разрушение теплокровным» Планета Тэрта, система Макран 
«Здравствуй, Юлик!
Ну что же… Если бы мне кто полтора месяца назад, когда мы с тобой дегустировали чачу в кафе «Казбек», сказал, что в этот, предположительно воскресный, день (почему бы и не «воскресный», ведь счет суткам потерян) я, находясь в плену у чоругов, стану писать письмо Юлику Найденко, притом писать карандашом в «Переносном блокноте бортового фельдшера», напечатанном в городе Якутске в далеком 2603 году (тут имеются подразделы «диагноз», «назначения», «особые отметки»), и все это сидя на полу, я бы не поверил… Потому что слишком много фантасмагории.
Почему на полу, а не на стуле? В каком еще «плену»? Почему карандашом, а не на планшете, по старинке? В конце концов, зачем в фельдшерском блокноте? Другой бумаги, что ли, нет? И к чему вообще писать письмо Юлику, если можно в любую минуту поболтать по видеосвязи, как говаривали в академии, «тупо и безвольно»?
Но то полтора месяца назад.
А теперь – пишу и не вякаю, все устраивает. Ко всякой фантасмагории привыкаешь… Юличек, дружище, я надеюсь, ты в конце концов женился на той кучерявой рыжей официантке из «Очага поражения» (кажется, ее звали Снежана)? Надеюсь, у вас там, на Екатерине, тихо и спокойно, так сказать, не ступала клешня чоругского оккупанта… И если вдруг ты да, действительно женился на ней, знай: когда-то на втором курсе я действительно пытался ухаживать за Снежаной. Мне нравилась ее прическа, а-ля чокнувшийся барашек, и ее грудной голос, но у нас ничего не было…
И еще одно: помнишь тот первый год, когда мы вместе жили в общежитии и у тебя пропал кубок победителя всеармейских соревнований по бадминтону? Ну, такой, фарфоровый, похожий на тюльпан, расписанный под гжель? Юлик, знай: он не пропал, это я его разбил. Но только постеснялся тебе тогда сказать. Не знаю почему. Вот такое детское признание…»
Письмо Юлику Найденко было шестым по счету.
Первым в растовском эпистолярном списке шла, конечно, Нина.
И над «ее» посланием Растов корпел особенно старательно. Он даже постанывал тихонько. Поскуливал. От перенапряжения.
Возможно, поэтому письмо Нине и вышло совсем коротким – на страницу.
Растов водил карандашом, взволнованно дыша, как на дистанции… Он старался, чтобы формулировки письма были одновременно и запоминающимися, и исполненными хмельного нектара любви, и вместе с тем начисто лишенными столь ненавидимого им позерства.
Хотелось, чтобы в письме любимой не было ничего, что можно заменить емким «и тэ дэ». Чтобы каждая строка – шедеврик лаконизма, а-ля спартанцы из школьного Плутарха…
Такая обязывающая задача под силу не всякому профессиональному литератору, а уж для майора танковых войск – это мука мученическая… На то, чтобы отчеканить фразу: «Когда я полюбил тебя, Нинок, я осознал, что никогда и никого не любил допрежь, но лишь называл те бледные тени настоящего чувства его именем», – у Растова ушло полчаса.
А на фразу: «…я клянусь тебе всем, что есть у меня святого, что вернусь к тебе из этого плена – вернусь обязательно! – что мы поженимся, у нас будут двое детей и большой дом, со смешными толстыми собаками, кошкой породы сноу-шу и фруктовой оранжереей…» – у майора ушел целый час.
Письмо родителям, напротив, вышло пухлым и легковесным. Оно далось Растову почти без усилий – он закончил его за полчаса!
Что неудивительно, ведь в классическом эпистолярном жанре «на деревню матушке» рано покинувший отчий дом Растов тренировался без малого полтора десятка лет…
А может, все дело было в том, что Константин не боялся показаться родителям каким-то «не таким», «недостаточно таким» или «недотаким», что у него постоянно случалось в отношениях с Ниной. (Этот страх оказаться «недостаточно идеальным» рос прямо пропорционально расстоянию: когда Нина была рядом, ему было легко и нестрашно. Но стоило только им разойтись, разъехаться, разлететься, как сразу начиналось…)
В письме родителям Растов подробно рассказал, как именно вышло, что плен и что никто не виноват персонально, просто стечение обстоятельств.
Растов даже не забыл описать, какой липкой была та мембрана, что обездвижила его в брюхе шагающего танка «Три квадрата». Как бесновалась плазма, как стонала броня гибнущего «Динго»…
Не проигнорировал Растов и тему «питания» – по прежним временам он помнил, что этот вопрос для Марии Ивановны один из наиважнейших. Ей главное, чтобы сын «не голодал». А все остальное «можно как-то исправить»…
В общем, тайский паек был срисован майором детальнейше, да еще и самым нелепым образом приукрашен («А еще у меня тут ананасовый сок и желе из физалиса».).
Под конец письма Растов, вмиг свернув рассказ о надоевших пайках, сообщил, что собирается жениться на Нине Белкиной («помнишь ее?») и что намерен сделать это максимум спустя месяц после скорого возвращения из плена.
Что же, это было достаточно странное сообщение (даже на фоне странности самих писем).
Растов понимал: если он погибнет или же полностью утратит память вследствие ментоскопирования, то жениться на Нине у него, скорее всего, не получится.
А если он каким-то чудом выпутается из чоругских тенет и достигнет далекого дома, то едва ли произойдет так, что это письмо на разлинованных фельдшерских страницах достигнет его родителей раньше, чем любимый сынок со впалыми щеками страдальца…
И вообще, сдвинутые на «духовности» (которую они понимали очень по-своему!) чоруги явно запланировали написание писем как чисто психотерапевтическую меру, а вовсе не как способ сообщить близким ментоскопируемого нечто важное!
Все это Растов осознавал.
Но все же писал – и про то, что уверен, что будет с Ниной счастлив (раньше он не то чтобы именно скрывал, скорее уж не торопился открывать тайну их отношений, опасаясь то ли материнских упреков вроде «как ты можешь, а если Кеша все-таки вернется?!» или «не стыдно тебе перед Кешенькой!», то ли просто из врожденной скрытности?). И про то, что свадьба неизбежна, как рассвет в триллере с живыми мертвецами.
«На свадьбу подарите нам кожаный диван… Диван в хозяйстве всегда нужен».

Затем Растов написал письмо своему армейскому другу, некогда упертому староверу и забияке, ныне же молодому писателю с выбеленной под седину прядью в густом чубе Мирославу Дедову. Тому самому Дедову, который обманом и посулами заманил молодого фехтовальщика Растова, своего закадычного товарища по срочке, на тренерскую работу за Полярный круг…
Растову вдруг вспомнилось – а глубоководная тишина чоругского корабля действовала на него как сильный психоделик, поднимая, словно доисторический ил со дна озера, давние события и тотчас старательно анимируя их, – как Дедов, с которым судьба свела его в июле, уже после победы, в веселом подпитии читал ему вслух свою новую повесть. На эту повесть Мирослав возлагал большие надежды. Она называлась «Ночь в Палеонтологическом музее» (название Растов заклеймил «казенным»).
Главная героиня повести – красивая женщина тридцати девяти лет по имени Лидия, экскурсовод Палеонтологического музея им. Ефремова в одном из сибирских пятимиллионников, а в свободное время мастер хатха-йоги, – влюбляется в экспонат музея, молодого диплодока Борю, которого она каждый раз волнительно прозревает во плоти, глядя на его каменные останки. Ночью Лидии снится их с Борей страстный роман с исполненными кинестетических находок эротическими сценами…
В это же время за Лидией начинает ухаживать немолодой испорченный бизнесмен, речистый Герман Карлович. Образуется любовный треугольник, одна из вершин которого расположена в пространстве воображаемого. Однако на остроте коллизий это нисколько не сказывается…
В тех отрывках, что Мирослав (теперь он подписывался псевдонимом Юрий Южный) зачитывал Растову, чувственная Лидия интеллигентно вожделела к диплодоку Боре (такому длинношеему и холоднокожему, гладкому и могучему!), скучая на скуловоротной планерке, пока шеф Лидии по имени Максим Максимыч, шаловливый маразматик в неопределенных летах, переходил от малоудачных клоунад к вялым экзекуциям провинившихся сотрудников и обратно…
Жанр написанного Дедов-Южный определял как «телесный турбосюрреализм» и утверждал, что в конце Лидия должна поменять фамилию на Зауроподова (по названию группы, к которой принадлежал диплодок) и снести яйцо.
Да-да, кричал пьяный в дымину Дедов-Южный, снести яйцо назло Герману Карловичу!
А Карлович, чтобы обеспечить финал драматическим накалом, должен был выстрелить в скелет диплодока Бори из охотничьей двустволки и загреметь за это в тюрьму…
Растов, прочитавший в своей жизни значительно больше книг, чем пристало майору-танкисту, но все же значительно меньше, чем прописано, например, гуманитарию, вяло ругал Дедова-Южного за склонность «все замутнять». И убедительно просил поменять призрачного диплодока, ну то есть его скелет, на реального фигуранта из плоти и крови, «на нормального парня, хоть бы и танкиста».
Но теперь майору было что сказать! Развернутая рецензия на «Ночь в Палеонтологическом музее» (к слову, в те дни опубликованную в альманахе «Фантастика Заполярья»), которую Растов имел неосторожность пообещать Дедову-Южному в июле, заняла у него час времени и десять страниц из фельдшерского блокнота…
Затем Растов вдруг почувствовал: надо написать бывшей жене Беате.
Зачем?
Сформулировать было нелегко.
Может, времени оказалось слишком много – спать не хочется, а ужинать рано.
А может, потому что зов души…
Итак, Растов написал Беате, что наконец-то полюбил девушку по имени Нина.
Соврал, что уже сделал Нине предложение.
Поблагодарил Беату за любовь и заботу, которые она ему дарила. («Ведь что-то же такое она дарила, да?» – рассуждал майор, сортируя далекие воспоминания, в которых было много пива из холодильника и черствых бутербродов с ветчиной.)
И напоследок добавил, что банковский вклад, который Растов сделал в день их скромной свадьбы и который будет доступен к снятию через год, Беата сможет, на основании этого письма, целиком оставить себе. (Растов вдруг вспомнил, как страстно выросшая в бедности Беата радовалась всяким сверхплановым деньгам; как она хлопала в ладоши каждому, даже дурацкому, подарку; как на ее щеках проклевывались экстатические ямочки, когда он что-то материальное ей приносил, привозил, обещал… Вспомнил и невольно улыбнулся.)
Законченные письма Растов рассовал в сделанные собственноручно конверты.
Конверты надписал разборчивыми печатными буквами. И сложил стопкой возле иллюминатора.
«Вот он, небогатый эпистолярный итог жизни майора Растова: болтливого друга-баламута, скучного сына и на всю голову влюбленного…»

Глава 17
Неустановленная система

Август, 2622 г. Звездолет «Гибель и разрушение теплокровным» Неустановленная система 
Утром следующего дня (которое вполне могло быть полуночью следующей ночи ) майор Константин Растов проснулся позже обычного.
Дурные предчувствия донимали его, как комары байдарочника. Константин даже разозлился на себя. Он же, в конце концов, танкист, тупой служака, а не какой-нибудь университетский баловень-лирик или там, прости господи, эстрадный певец Куллэ! Ему предчувствия иметь – себе дороже!
Растов рывком вскрыл очередной тайский паек. Извлек из вакуумной упаковки блинчики. Надпись на картонке величала их загадочно: «спринг-роллы». Были они сделаны из странной субстанции, похожей на съедобную промасленную бумагу, а начинены – сельдереем, соевым мясом и морковкой под пальмовым маслом.
Распечатав баночку кокосового молока, Растов принялся завтракать.
Ах, как же хотелось ему пельменей! Кофе! Можно даже самого распоследнего, растворимого, угольно-черного! Ну или хотя бы чаю!
Увы, родных и любимых интоксикантов в его меню не было. Только полезное кокосовое молоко с берегов острова Самуи, радость воинствующего вегетарианца…
Прямо так, с молоком в правой руке и блинчиком в левой, он подошел к иллюминатору.
Перебросил баночку молока на сгиб локтя, приложил ладонь к серой обшивке…
Послушные молекулы чудо-материала откликнулись на прикосновение. Перегруппировались, переориентировались…
Обшивка изменила оптические свойства, стала прозрачной.
Растов ожидал увидеть неразлучную пару Макранов над коричневыми пустошами Курда. Но там, за прозрачной преградой обшивки, космический пейзаж обновился, и притом радикально!
Растов, привыкший на земных десантных ко-раблях к громким и исключительно некомфортным Х-переходам – во время которых ты каждый раз клянешься себе, что этот раз уж точно-точно-точно самый последний, – Растов был уверен, что не прозевает прыжок чоругского улья в другую звездную систему ни при каких условиях.
Но майор совершенно упустил из виду, что для перехода улей воспользуется гигантскими Х-воро-тами!
Эти ворота были созданы ксеноинженерами и обеспечивали путешественникам аномальный, по земным меркам, комфорт. При таком комфорте и просыпаться незачем…
Увиденное за иллюминатором потрясло Растова так сильно, что он даже перестал жевать!
Россыпь ярких белых звезд.
Определенно, какое-то крупное шаровое скопление…
Но какое?
Как майор ни силился, он не мог припомнить астрономический объект, в котором около дюжины звезд первой и нулевой величины образуют нечто вроде серпа.
Левее скопления – пузатое небесное тело. Планета?..
Да, несомненно, планета.
Когда-то она, надо думать, ничем не отличалась от Земли. Или в крайнем случае от Венеры – буде та и в самом деле к 2700 году претерпит охлаждение и терраформирование, как обещало Растову-старшему руководство «Геостроя».
О естественном происхождении планеты за иллюминатором напоминали ее полярные области, северная и южная, где исходили испариной леса, блестели блюдца озер и в бахроме тайфунов чернели моря.
Но эти полярные области были единственными нетронутыми регионами, открытыми взгляду.
Вся остальная поверхность планеты, включая, по-видимому, и океаны, была полностью преобразована свихнувшимся на почве промышленного производства разумом.
По сути, планета являла собой один гигантский завод, где череда сборочных цехов разрослась на пол-Австралии, а комбинаты первичной выплавки сформировали агломерацию размером с Мадагаскар!
Дневная сторона невероятной планеты была освещена рубиново-красными лучами местного престарелого светила и кое-где пересвечена орбитальными солазерами. Они перехватывали потоки энергии центральной звезды, идущие мимо планеты, и перенаправляли их на приемники наземных солнечных электростанций.
Каждый такой приемник имел площадь с Московскую область. На некоторые из них было больно смотреть, как на блики солнечных зайчиков!
В общем, на дневной стороне планеты Растов разглядел немногое. Зато ночная, темная, сияла множеством разноцветных огней.
Пылали зловещие уголья сталеплавильных домен и коксохимических заводов.
Зеленели характерные восьмерки чоругских энергостанций – как они выглядят, Растову объясняли в родной Харьковской академии бронетанковых войск, на курсе «Инфраструктура дружественных ксенорас». (Оно и понятно: сегодня ксенораса такая дружественная, а завтра – завтра уже и не слишком.)
Между ними светились нити дорог и глобальных конвейеров.
А чуть выше плыли, мерцая, огоньки чоругских промышленных дирижаблей.
– Ваше пиво, добронравный Константин! – сказал электронный голос, и в «кармане» (так Растов про себя назвал нишу неудобной формы, где изредка появлялось все то, что чоруги передавали ему) материализовалась запрошенная у Шчи бутылка «Жигулевского».
Запотевшая.
Прямо из холодильника.
Растов подозрительно покрутил бутылку в руках.
Срок годности пива истек месяц назад, но Растов сделал вид, что не заметил. Он открыл бутылку и жадно припал к ее горлышку.
«Хорошо быть восхищенным четвертого ранга… Выслуживаются», – подумал он. И, не прекращая экстатически посапывать, вернулся к созерцанию вершин чоругского промышленного гения.
Теперь, когда его мозг переварил первые порции информации, а жадные зрачки перестали хаотически метаться от одной диковины к другой, Растов обратил внимание на экваториальную область планеты.
– Слона-то я и не приметил… – вслух сказал потрясенный майор (несколько дней в одиночестве обострили его давнюю привычку к разговорам с самим собой).
Если все увиденное им в тропических и умеренных поясах имело аналоги на планетах, где на горе деревьям, травам и китам процветала человеческая промышленность, и в принципе можно было себе представить, как в случае отмены природоохранного кодекса заводы какой-нибудь Ружены расползутся на весь несчастный планетоид, то вообразить себе постройку экваториальной эстакады Растов не смог бы даже после трех литров пива…
Меж тем здесь она имелась!
Титановым Уроборосом эстакада опоясывала экватор планеты и, с каждым новым витком поднимаясь на десятки километров ввысь, выходила за пределы атмосферы!
Их корабль, «Гибель и разрушение теплокровным», прошел по орбите четверть оборота, и теперь Растов увидел верхний, заатмосферный терминал эстакады, с которого каждые пять секунд срывался в космос вместительный контейнер.
Но и это было еще не все!
То, что поначалу показалось ему ожерельем спутников на геостационаре, теперь, при ближайшем рассмотрении, было опознано им как верхние станции орбитальных лифтов!
В полном согласии с земными инженерными прожектами (еще при прадеде Растова признанными экономически нерентабельными) стволы лифтов были изготовлены из сверхпрочных, но при том весьма тонких тросов. Поэтому видеть их невооруженным глазом Растов не мог.
Но их корабль, «Гибель и разрушение теплокровным», проходил невдалеке от такого лифта, и перед взором майора проскользила вверх кабина, похожая на уменьшенную копию Спасской башни Кремля.
Майору даже показалось, что в ее иллюминаторах он видит крапчатые клешни счастливых пассажиров…
– Ничего себе у них «Жигулевское»… С выраженным галлюциногенным эффектом! – ужаснулся Растов и поглядел на бутылку. – А вдруг они в пиво что-то подлили? Какой-нибудь яд? Или препарат? И таким образом загодя готовят меня к ментоскопированию? Охохо… Нужно было по гражданской линии идти.

Чоругский звездолет дал тягу и круто развернулся: маршевыми дюзами к планете, носом – к центральному светилу. Вслед за чем понесся в черноту с такой скоростью, что за несколько секунд обогнал уже виденную Растовым «Спасскую башню» орбитального лифта.
При этом, поскольку корабль также подрабатывал бортовыми дюзами и расстояние со стволом лифта стремительно сократилось, Растов получил возможность оценить размеры кабины: в ней было метров двести, не меньше.
Совсем скоро стала ясна точка их назначения: верхний терминал лифта на геостационаре.
Многоэтажное сооружение, имевшее немало общего в технодизайне с чоругскими Х-воротами, мерцало зелеными огнями и охранялось узнаваемыми жабами чоругских боевых планетолетов.
Чтобы прильнуть к похожей на двузубую вилку стыковочной ферме, торчащей из терминала вбок, корабль снова изменил ориентацию в пространстве, и в иллюминатор вернулась планета-завод.
Теперь взору Растова открылись невиданные ранее области. В общем и целом они подчинялись уже схваченной майором геометрической концепции: курортные зоны нетронутой природы близ полюсов и бескрайний ад промзон на оставшейся территории. Однако здесь, на меридиане, прочерченном приметными золотистыми шестиугольниками абсолютно неясного технологического назначения, Растов обнаружил… синюю пуговицу.
Пуговицу размером с город Киев.
Объект в плане был идеально круглым, с четкой линией обода. Однако его поверхность имела сложный рельеф: башенки, пирамидки, канавки. С поправкой на общий масштаб объекта следовало предположить, что каждая такая «канавка» имеет глубину в полкилометра… Объект отбрасывал длинную тень, по форме которой можно было судить, что он сужается книзу и при этом имеет высоту… – майор прищурился – километров этак пять-семь!
«Пиво точно галлюциногенное», – уверился Растов.
Это даже по чоругским меркам неординарное сооружение располагалось ровно на границе между северной зеленой зоной и сталисто-серой промышленной. К чему бы это?
– Может, это кнопка? – спросил майор у подозрительно быстро опустевшей бутылки «Жигулевского». – Включает всю промышленность на планете одним нажатием!
Увы, стеклотара не оценила шутки, и Растов погрузился было в себя, как вдруг пол под его ногами разверзся.
Майор провалился в мягкие объятия уже знакомой ему невидимой, липкой на ощупь мембраны, которая увлекла его в прозрачную капсулу из монокристалла.

На сей раз конечной станцией самодвижущегося конвейера стал транспортный отсек чоругского улья.
Манипулятор с отточенной плавностью сгрузил капсулу на пупырчатый болотно-зеленый пол. После чего на некоторое время майор был предоставлен сам себе.
Он с ужасом разглядывал оживленную суету инопланетных врагов.
В ненавистном кровавом свете сновали угловатые тени – от небольших, размером с кошку, ботов до внушительных трехметровых ушлепков.
Усилия биомеханических пауков концентрировались на грубо завернутом в серебристую теплоизоляцию предмете размером с два электровоза.
«Это ментоскоп. А доставил его на борт корабля тот самый орбитальный лифт, который я видел в иллюминатор», – сразу догадался Растов, хотя в явном виде ничто на это указывало.
Ну а трехметровые широкогрудые существа, что перемещались рывками с запоминающейся кинематикой, точно пританцовывали, были, конечно, эзошами. Причем эзошами в узком смысле слова: воинами-профессионалами, чоругским штурмовым спецназом.
Один из сослуживцев Растова по довоенным временам на Кларе, некто Ваня Сериков, рассказывал ему, как однажды видел эзошей вблизи. Когда у одного чоругского туриста не оказалось земной визы и о том местная комендатура ГАБ отбила депешу в инопланетную метрополию, за нарушителем прилетели именно эзоши. Прилетели – и, не отходя от кассы, накидали разине таких звездянок, что ко многому привычные офицеры ГАБ еще долго пересказывали за стаканом водки сцену экстрадиции дрожащими от волнения голосами…
В одном из вариантов этой истории эзоши даже отпилили бедолаге левую клешню своими знаменитыми электроножами! Правда, конкретно эту версию Сериков заклеймил «пьяной брехней»…
Как бы там ни было, именно эти штурмовые электроножи сейчас поблескивали своим алмазным напылением в навевающем мысли о самоубийстве рубиновом свете.
За капсулой Растова, похоже, был закреплен некий конкретный громила. В отличие от уставного поведения часового-человека (стоять спокойно, ровно, не дергаться) этот бегал туда-сюда, иногда пропадал куда-то на несколько секунд, но неизменно возвращался снова. Из-за этого майор не сразу сообразил, что видит перед собой именно часового.
Громила красноречиво поигрывал бешено вращающимся диском электроножа, то и дело поворачивая к пленнику свою наглухо запечатанную в механошлем рачью башку.
Наверняка он бросал на землянина взгляды, исполненные державной значительности и гордой величавости. Только Растов этих взглядов не прочитывал – по причине глухого бронезабрала.

Шчи появился вместе со второй капсулой – в ней сидела неукротимая Малат.
Растов едва не подпрыгнул от счастья – и даже слегка испугался своей реакции…
Раньше он даже не мог себе представить, сколько беспримесной радости может принести встреча с партизанкой враждебного государства, из-за которой-то, если поразмыслить, ты и попал в плен вместо того, чтобы попивать гуавовый сок на увитых плющом террасах Синанджа…
Малат, похоже, тоже пришла в радостное возбуждение. Ее щеки покраснели, и она, поддавшись минутному порыву, прильнула к стеклу, энергично замахала Растову рукой, выкрикивая что-то неслышимое.
Но потом фирменная девичья застенчивость напополам с мальчишеской дерзостью разбойницы-бунтовщицы взяли верх. Малат сделала непроницаемое лицо и демонстративно отвернулась.
Верховный Рак – а Растов называл про себя Шчи теперь только так – на фоне эзошей-воинов выглядел почти голым и обнадеживающе миролюбивым.
На нем была давешняя юбка из металлических нитей и несколько браслетов с разнообразным оборудованием. На шее же у него красовалась массивная гривна из неопознанного Растовым трансуранового металла.
В отличие от дерганых, пружинистых эзошей-боевиков Шчи, и это Растов уже давно заметил, пренебрегал физическими упражнениями и успокаивающей нервы ходьбой. Вот и в транспортный отсек он прибыл на своем троне, который, вполне возможно, являлся инвалидной коляской класса люкс.
– Сегодня прекрасный день, добронравный Константин! – провозвестил чоруг вместо приветствия.
– И чем же, хотелось бы знать, он так прекрасен? – ядовито осведомился Растов, просроченное пиво придало ему куражу.
– Сегодня ты поделишься с народом чоругов теми бесценными знаниями, которые приобрел в месте, которое зовешь Стальным Лабиринтом. Твой индивидуальный опыт послужит всему миру.
– Шчи, прошу тебя отметить для протокола: поскольку я на такую щедрость не подписывался, а также поскольку ментоскопирование будет стоить мне памяти, у меня нет никаких оснований называть этот день прекрасным. Скорее уж прескверным. Или прегадким.
Чоруг степенно покачал длинной мордой. Дескать, понимаю тебя, теплокровный, но поделать ничего не могу.
– Ну я еще ладно, – никак не мог угомониться Растов. – Я военный, мой долг жертвовать жизнью… Ну или памятью, если так сложилось… А девчонка-то клонская вам за каким хреном понадобилась?! – Майор указал в сторону капсулы, где злобно ковыряла в полу окованным носком ботинка черногривая Малат. – Держу пари, она ничего интересней галантерейного магазина на окраине Синанджа за свою коротенькую жизнь не повидала! Ее-то зачем ментоскопировать? Просто для коллекции? Из чистой страсти к мучительству?
– Мы ничего не делаем «для коллекции», – обиженно проскрипел чоруг, складывая клешни на сегментированном брюхе. – Если это важно для тебя, сообщу: нас давно интересует баланс между вашей агрессивностью и тем, что вы называете «эмоциональностью». В этой человеческой самке удивительным образом сочетаются крайние степени и того, и другого.
Растов не удержался от кривой улыбки – редкий случай, когда его мнение (в данном случае о Малат) совпадало с мнением чоруга.
А невозмутимый Шчи продолжал:
– Мы уверены, что, изучив те участки ее опыта, которые являются наиболее ранними, ответственными за формирование общей модели ее поведения, мы сможем многое понять о теплокровных.
Растов поморщился.
Что, правда ментоскопирование несовершеннолетней девчонки Малат носит настолько фундаментальный научный характер? Как-то верилось с трудом.
Ему, военному практику, было проще поверить в любую небывальщину: что Малат в детстве похищала некая могущественная ксенораса, что она контактировала с неким зловещим артефактом, почему-то интересным чоругам, или это делал кто-то из близких Малат, хоть бы даже кто-то из ее погибших братьев, рассказ о чем, пусть даже неосознанно, сохранила ее память…
– Я считаю, вы совершаете ошибку, – сказал Растов твердо. – Как минимум – этическую.
– Ты сейчас шутишь?
– Нет.

Чоруги перешли от слов к делу без оповещений – что вообще было им свойственно, так сказать, стилистически.
Как только боты сорвали с ментоскопа последний слой теплоизоляции, дьявольская машина включилась.
Растов привык, что любое земное медицинское оборудование является либо новым, либо новейшим, ежегодно вбирая в себя последние достижения с переднего края науки.
Но чоругский мозголом выглядел так, будто его вчера извлекли из Большого Дырчатого Цирка олунчей: литые бронзовые арки с респектабельной зеленой патиной, вставки из помутневшего от времени хрусталя, сплетения труб и проводов, какими можно было бы впечатлить разве что героев Жюля Верна…
«Эта дрянь выглядит так, точно работает на энергии водяного пара», – вздохнул майор, удрученный явленным дизайном.
– Я очень удивлен, добронравный Шчи, – с неожиданной театральностью произнес Растов, в основном чтобы оттянуть свидание с ментоскопом. – Удивлен вашим прибором!
– Чем конкретно ты удивлен?
– Можно, я издалека? Час назад я поглядел в иллюминатор и поразился тому, сколько промышленности, оказывается, имеется у народа чоругов… Внизу были одни заводы! И склады! И электростанции! Кажется, все чоруги Вселенной заняты на этих заводах! И ведь они каждый день что-то новое выпускают, раз их так много! Но при этом меня – лично меня – будут мучить на допотопном оборудовании, которое еще первых звездопроходцев помнит.
– Нет причин для тревоги, добронравный Константин! Это хороший ментоскоп. Он служил нам еще тогда, когда вы, люди, считали молнии стрелами своих богов! – сказал Шчи высокомерно.
В ментоскопе открылась круглая дверца, похожая на топку провинциального крематория.
Персональный цилиндр Растова лег на бок и с пугающей неотвратимостью пополз прямо в пасть адской машины.

Глава 18
Четыре торпеды ВТ-500

Август, 2622 г. Звездолет «Гибель и разрушение теплокровным» Неустановленная система 
Когда его капсулу от ментоскопа отделяли разнесчастные полтора метра, Растов закончил читать «Отче наш» и приготовился к смерти своей личности. Ведь что есть личность, как не совокупность вполне определенных воспоминаний, размещенных в некотором физическом теле?
Майор стоял, напружинившись, слегка согнув ноги и наклонив корпус вперед – ни дать ни взять кулачный боец перед поединком.
Он лихорадочно ощупывал взглядом неотвратимо приближающийся кишечник дьявольского мозголома.
Растов пытался понять, каким именно образом будет вскрыто его узилище-монокристалл. Ведь в тот миг, когда бронестекло раскроется, у него возникнет крошечный шанс улучить мгновение, выскользнуть наружу и сломать игру врага!
О том, куда он, такой храбрый, побежит без скафандра в ядовитой атмосфере, Растов старался особо не думать.
Но он решил для себя, что хорошим концом истории можно будет считать бросок к ближайшему эзошу, переходящий в удачную попытку захвата табельного оружия с последующим отстрелом бошек как можно большему числу тех, кому вверена его свобода.
В общем, Растов не смирился и смиряться не намеревался.
Вдруг его капсула резко остановилась. Майор потерял равновесие и больно ударился лбом о прозрачную стенку.
Окружающий его багровый сумрак, здорово действовавший на нервы (а ведь для чоругов он был ярким и комфортным штатным освещением!), вдруг прорезала стробоскопическая серия ослепительных лучей голубого цвета.
Под готическими сводами отсека раскатилась пулеметная дробь ритмичных, скрежещущих звуков.
«Что еще за светомузыка в стиле ржаво-метал?» – заинтересовался Растов.
То была чоругская сирена боевой тревоги.
Вслед за сиреной, точь-в-точь как и на боевом корабле землян, раздался голос командира, донесенный внутрикорабельной трансляцией.
Поскольку автоматика капсулы продолжала работать в прежнем – звукопроницаемом – режиме, Растов услышал его вместе с синхронным переводом на русский.
– Восхищенные, сестры и братья! Корабль «Гибель и разрушение теплокровным» срочно возвращается в Зону Сшивки Номер Три. Причина – неожиданная вылазка теплокровных. Всем войти в состояние готовности к давлению и ускорению. Когда мы возвратим себе победу, всем членам экипажа будут розданы длинные и мягкие бурые пирожки несгибаемости.
Еще звучала экзотичная для небалованого ксеномузыкой солдафонского уха Растова речь капитана, а корабль «Гибель и разрушение теплокровным», закрутившись в двух плоскостях, уже вовсю осуществлял экстренный сход с геостационарной орбиты планеты-завода.
Перегрузки скачком достигли пяти «же».
К счастью, Растову не сломало шею, и он смог, распластавшись по стене своей капсулы, кое-как приспособиться к разгону.
Краем глаза он видел, как переживает ускорение Верховный Рак, чоруг Шчи.
Основание его трона намертво зафиксировали четыре механических манипулятора, показавшихся из-под палубы. После чего сидение-ложемент развернулось на карданном подвесе таким образом, чтобы перегрузка пришлась вдоль отсутствующего у рака хребта. Вместе с тем гелеобразная масса заполнила надувшиеся тут и там подушки безопасности.
Хуже всех пришлось эзошам, которые не успели добежать до разбросанных по отсеку спасительных противоперегрузочных ложементов.
Одного эзоша – Растову показалось, это был часовой, приставленный к нему персонально, – швырнуло в приоткрытую топку ментоскопа и буквально сломало пополам о край люка.
Остальные, долетев до дальней переборки отсека, кое-как прилипли к ней при помощи механических псевдоконечностей своих скафандров.
Но по хрусту хитина и своеобразному чоругскому скрипению, означающему крайнее недовольство, Растов понял, что для межзвездных перелетов физиология врагов была приспособлена еще хуже, чем у родных хомо сапиенсов…
Тем временем перегрузки дошли до семи «же».
Взор майора затуманился, и он едва различал собственную руку.
Из носа пошла кровь. Из ушей, кажется, тоже…
Вдруг окружающее почти полностью перестало Растова интересовать, и его сознание перенеслось в годы детства, проведенного под щедрым солнцем архипелага Фиджи.
Вот он делает человеческую голову из кокосового ореха. Рядом тем же самым заняты две его одноклассницы с крысиными косицами, Лиля и Мара.
Вот большая перемена, и, покончив с кокосовыми орехами, они, первоклашки, едут на экскурсию. Их ждет акулья ферма.
«Кто любит копченое акулье мясо?» – спрашивает смуглая и широкогубая учительница по имени Моаве Ивановна, поглаживая нательный крестик. Все вокруг кричат «я» и тянут руки. И только маленький Костя не кричит, он никогда не пробовал акулятины – мама всегда называла ее «гадостью».
Момент Х-перехода сам по себе Растов тоже не отследил. Но не заметить последствий Х-перехода было невозможно…
Как известно, вне зависимости от скорости объекта на момент Х-перехода его импульс полностью зануляется Х-матрицей и в точке выхода всякое движение прекращается.
Когда вдруг исчезло выкручивающее суставы и разрывающее клеточные мембраны ускорение и вместо него пришла вязкая тихая невесомость, дымчатое солнце архипелага Фиджи погасло, упитанные тупомордые акулы в бирюзовых загонах истаяли, и Растов очнулся…
Последующие полминуты он боролся с тошнотой, волнами подкатывающей к горлу.
«Не завидую летчикам… Танкистам, при всех наших минусах, все же полегче как-то», – подумал Растов с телесною тоскою.
Затем чоруги включили силовой эмулятор. Майор рухнул на пол своей капсулы, где и скрючился в позе зародыша.
На полу капсулы было так хорошо, что Растов невольно предался мечтаниям.
«Вот бы с Ниной на море…»
А что, если чоруги вдруг возьмут да и отменят ментоскопирование? Раскаются, вспомнят о конвенциях по поводу военнопленных, отправят его назад, в каморку с иллюминатором… И в качестве извинения пришлют туда еще «Жигулевского» и чебуреков…
Однако вместо этого чоругские ремонтные боты, похожие на гибрид тарантула и сколопендры, споро очистили зев ментоскопа от останков убившегося эзоша, и капсула-монокристалл вновь поползла к жерлу, словно бы в насмешку над упованиями Растова…

Но «вылазка теплокровных», о которой давеча сообщил капитан корабля и которая в действительности была прорывом объединенных российско-конкордианских сил к гигантским чоругским Х-воротам, именно в ту минуту дошла до фазы массированного удара «Фульминаторов» и «Орланов».
Торпедоносная эскадрилья «Т-02», прикрытая соколами занебесья гвардии старшего лейтенанта Александра Пушкина, в строю «фронт звеньев» уверенно перла перед линкором «Белоруссия», расчищая кубатуру для прохождения эвакотранспортов.
Чуть в отдалении летели истребители-штурмовики «Орлан» эскадрильи «И-03» под началом старлея Андрея Румянцева – того самого загадочного Консультанта, что в первую декаду августа вел инструктаж для 12-го танкового полка, рассказывал про «космический форт» клонских мятежников.
Когда на пути русской армады возник исторгнутый Х-воротами корабль «Гибель и разрушение теплокровным», гвардейцам даже не пришлось доворачивать для выхода на боевой курс!
Цель, не успевшая закрыться облаками помех, идеально просматривалась даже в обычных оптических камерах.
Шестнадцать торпед «ВТ-500» сошли с направляющих и устремились к ненавистному супостату.
Обеспечивая торпедный удар, истребители засыпали два уродливых гриба в носу чоругского корабля (под ними размещались многоспектральные радары ПКО) потоком сверхскоростных «Мурен».
Парсеры командных ракет перераспределили роли «Мурен» в атаке, и часть из них поразила мезон-ный реактор улья.
Реактор, конечно, не взорвался. Но его аварийное глушение оставило корабль практически без энергии.
Золоченый мавзолей ментоскопа содрогнулся в конвульсии и заглох.
Погасло и почти все освещение.
И только конвейер продолжал движение – уже через несколько секунд бедняга Растов не видел ничего, кроме остаточной радиолюминесценции на внутренних конструкциях ментоскопа.
«Ничего-ничего! Вернусь домой – буду есть раковый суп месяц… А потом полечу на Сокотру, куплю там два ружья для подводной охоты и ужо набью раков от души! Для начала – сто лангустов. Потом двести омаров… И крабов до кучи… Штук триста! Чтобы знали, кто во Вселенной хозяин». – Растов развлекал себя как мог.
Но самое страшное было впереди.
Включился запасной реактор, и в недрах ментоскопа начали одна за другой возвращаться к жизни электронные схемы.
Под потолком капсулы что-то агрессивно застрекотало. Растов поднял глаза, чтобы рассмотреть получше этого кузнечика из преисподней, – и увидел нечто вроде увеличенного электроножа эзошей.
Сверкающий диск прикоснулся к поверхности монокристалла. Брызнули снопы зеленых искр.
«Так вот как они намерены вскрыть мою банку! По старинке, консервным ножом! Впрочем, чему удивляться, если ментоскоп выглядит ровесником печатного станка Ивана Федорова?»
Но материал капсулы был почти алмазной твердости.
А вот ножи, похоже, оказались туповаты.
Поэтому дело продвигалось крайне медленно.
И быстрее, чем капсула разгерметизировалась, в борт корабля ударила первая торпеда «ВТ-500»!
Силумитовая БЧ прошила обшивку, сломала несколько легких переборок и взорвалась, повстречавшись с кольчужным плетением конструктивной защиты цитадели.
Одновременно с ней взорвалась и вторая из попавших в корабль торпед.
Она разнесла уже заглушенный мезонный реактор. После чего несколько вторичных взрывов, опустошив весь центральный объем корабля, перебили несущий продольный стрингер.
Это положило начало необратимой деформации конструкций звездолета, который, запитавшись от вспомогательного реактора, тем временем изо всех сил пытался выйти из-под удара на маршевых двигателях.
Часть торпед чоругам удалось сбить.
Но пятнадцатая и шестнадцатая – последние в залпе – успели применить противозенитные модули и, прорвавшись сквозь потоки плазмы, обрушились на кормовую часть корабля в сотне метров от транспортного отсека, где в разогревающемся ментоскопе гужевался Растов.
Треснула обшивка, отсек утратил герметичность. Давление в нем стремительно падало.
«Похоже, нас основательно подстрелили», – по-думал майор со смесью радости и вполне объяснимой тревоги.
В этот миг один из зубцов электроножа наконец прошел капсулу-монокристалл на всю глубину, и с оглушительным свистом из нее начал выходить воздух.
Если бы на борту корабля сохранялась искусственная тяжесть, у Растова не было бы ни малейших шансов что-либо с этим поделать. Но благодаря воцарившейся вслед за глушением главного реактора невесомости майор оттолкнулся ногами и, подлетев к пробоине, заткнул ее пятерней.
– Иманарот, – пробормотал Растов.
Из-за упавшего давления его голос прозвучал смешно. Так говорил мультяшный гусь Федя, герой сериала для самых маленьких «Деревня Хрю».
Именно в эту секунду чоругский корабль «Гибель и разрушение теплокровным» развалился на куски.
Корма с транспортным отсеком, где находился Растов, сравнительно мягко отломилась и, поскольку двигатели вдруг снова заработали, понеслась к Курду, близкому спутнику планеты Тэрта.
Ну а носовая часть, кувыркаясь, пролетела еще с полсотни километров, столкнулась с заброшенной конкордианской орбитальной станцией «Персик» и ярко грохнула.
Из-за того, что включились двигатели, Растов вновь свалился на пол капсулы и вновь пребольно ударился.
В приоткрывшееся отверстие опять начал убегать воздух…
Но майор, как ни странно, был к этому готов. Он отстегнул левую перчатку гермокостюма и, прицелившись, швырнул ее вверх.
Подхваченная воздушным потоком, перчатка прилипла к пробоине. Перед майором вновь забрезжила надежда.
«Вот бы какая-нибудь штурмовая партия заинтересовалась таким лакомым трофеем! Не поленилась прилететь за рачьими секретами, вскрыла бы ментоскоп и нашла внутри танкиста, матерящегося голосом гуся Феди!»
Растов не знал, что партия действительно уже вылетела. Но ее командир, капитан-лейтенант конкордианских ВКС Гельнар, не счел возможным высаживаться на обломок корабля-улья за полминуты до его падения на Курд…

В аварийной обстановке при отключении всех бортовых парсеров ремонтные боты чоругских кораблей сами формируют управляющую вычислительную сеть.
Девятнадцать паукообразных сколопендр, которые еще были живы в двигательном отсеке, взяли управление на себя.
Обломок включил ориентационные дюзы. Уверенно развернулся вперед по движению и взялся изо всех сил тормозить.
Благодаря этому потоки мезонной плазмы, выжегшие в Курде овальный кратер глубиной в пятиэтажный дом и длиной в семь футбольных полей, смягчили удар, и дни Растова не окончились в вихре ревущих газовых струй.
Обшивка транспортного отсека разошлась лохмотьями.
Ментоскоп сорвался с креплений и, пролетев вперед, ударился торцом о подвернувшуюся обмотку электромагнитного стабилизатора.
Капсула с Растовым вылетела из ментоскопа, как яйцо из курицы. Прямо в лицо майору ударили ослепительные солнечные лучи.
С непривычки было больно.
Очень.
Он закрыл лицо ладонями.
«Какой кошмар этот ваш солнечный день…»
Но через полминуты майор осознал, что ведь это счастье, долгожданное счастье спасения собственной персоны!
Он приоткрыл правый глаз.
Поверхность Курда – до самого горизонта – была усыпана обломками, которые в свете Макранов сияли, как драгоценности в витрине ювелирной сети «Бажов».
Казавшаяся с орбиты скучной и монохромной, здешняя ледяная пустыня вблизи смотрелась как полотно неосупрематиста – там проступил сквозь ничто оранжевый прямоугольничек, здесь прополз жирный желтый слизень, а тут зеленым покакала зеленая космическая макака.
Продолжая обзор окрестностей, Растов обернулся и увидел капсулу с Малат.
С ней Вселенная проделала не менее жестокие манипуляции. Девчонка, похоже, лежала без сознания. Стекло ее капсулы было измазано кровью – бедняжке сильно досталось…
Метрах в десяти от капсулы с Малат стоял, воткнувшись в оплавленный грунт, ложемент Верховного Рака. И самое удивительное: мерзавец Шчи был жив!
При помощи уцелевшей правой клешни – левая куда-то подевалась – Шчи перекусывал фиксирующие ремни и рвал обнимающие его со всех сторон противоперегрузочные подушки.
«Если у него есть хотя бы лазерный пистолет, мы с Малат покойники», – мрачно подумал Растов.
Но тут в его поле зрения появились… два флуггера!
То были клонские десантно-штурмовые «Лархи»!
Растов не поверил бы, если б еще неделю назад кто-то сказал ему, что он будет до одури рад видеть флуггеры Великой Конкордии!
«Теперь главное – не упустить шанс».
Растов скакал по капсуле, как волейбольный мяч.
Он кричал.
Размахивал руками.
Стучал по стеклу ладонями.
Из севших флуггеров вывалило полтора десятка бравых бойцов, в которых по характерной форме шлемов легко угадывался спецназ «Скорпион» – тот самый, который «жалит насмерть», если верить клонской пропаганде.
Клоны развернулись цепью и пошли прямо к Растову.
Стоило им заметить шевеление в рачьем ложементе, как они обрушили на него дозу стали, вдесятеро превосходящую смертельную.
За одну секунду с восхищенным пятого ранга Шчи было покончено.
Но майор Растов не испытал по этому поводу прилива скорби. Ведь восхищенный четвертого ранга должен встречать чужую смерть исполненным достоинства равнодушием, проистекающим от причастности к высшей мудрости!
Растов энергично помахал «скорпионам» рукой, и тут же десяток стволов нацелились ему в грудь.
– Вы чего, мужики? – сказал Растов, вытаращив на них безумные глаза лишенца.
Однако «мужики» не проявили ожидаемой лояльности.
Судя по всему, они намеревались уничтожить буквально все, что шевелится на обломках чоругского корабля, невзирая на половую и расовую принадлежность.
И если чудесный чоругский монокристалл, возможно, был способен обеспечить защиту от пуль, то от двухспектральной лазерной винтовки «Мэв» он уж точно Растова не защитил бы…
Майор не располагал родным переводчиком «Сигурд» (только встроенным в капсулу чоругско-человеческим, который все равно теперь лишился питания), поэтому у него не было возможности установить с клонами какую-либо конструктивную коммуникацию. Хотя руки он, конечно, вверх поднял – чем не конструктив?
Положение спасла Малат.
Отважная чернобровая разбойница наконец-то пришла в сознание, вскочила на ноги и быстро написала на стекле своей капсулы несколько слов на фарси.
В качестве писчего средства она использовала собственную кровь. А в качестве орудия письма – указательный палец.
Только прочтя экспрессивное послание девушки, свирепые конкордианские спецназовцы переменили гнев… нет, не на милость. Но на сдержанный интерес людей, не слишком высоко ценящих сюрпризы на рабочем месте.
Что именно написала кровью Малат, Растов узнал лишь спустя несколько дней.
«МЫ ОБА ВРАГИ ЧОРУГОВ. КОНКОРДИЯ НАВ-СЕГДА».

Глава 19
Начальство прилетело

Август, 2622 г. Город Синандж Планета Тэрта, система Макран 
Остаток дня 22 августа Растов провел в Центральном военном госпитале Синанджа.
Правое крыло было до пепла сожжено чоругскими шагающими танками. В левом теплилась, а точней, воняла дезинфекцией и капала капельницами жизнь.
Растову никто не сообщил, что основные силы военно-космического флота покинули систему Макран. И теперь судьба четырех миллионов людей, оставшихся на Тэрте, висит на волоске. Это была абсолютнейшая государственная тайна.
Из окна госпиталя все выглядело так: в Синандже, конечно, имеются серьезные разрушения (начисто сметен, к примеру, небоскреб штаб-квартиры концерна «Кармаил»), но город контролируется землянами, а не инопланетным врагом. Улицы находятся под охраной русских танков и клонского вооруженного ополчения, а в небесах то и дело пролетает пара вертолетов. То есть в целом все хорошо. Только людей почти нет. Эвакуированы в провинцию.
На следующий день, 23 августа, Растова навестил лично полковник Кунгуров, командир его родного 12-го танкового полка.
Кунгуров, неожиданно загорелый, был с очевидного похмелья, да еще и легко ранен – его рука болталась на телесного цвета перевязи.
– Касательное ранение, – прокомментировал командир. – Осколком… А у тебя что?
– У меня карантин, как видите. – Растов постучал по разделявшей их перегородке из бронестекла, опять стекла! – Говорят, у чоругов легко заразиться очаговым плихозом.
– Кем-кем? – Кунгуров брезгливо поморщился.
– Очаговым плихозом, – отчеканил Растов. – Сам вчера только узнал. Это такой инопланетный подкожный клещ. Микроскопический, но жутко вредный. Кони можно двинуть за три дня – без должного лечения, конечно…
– И что, есть у тебя этот клещ?
– Через час узнаем, – вздохнул Растов. – Но это все ерунда, товарищ полковник… Расскажите мне самое важное. Что тут вообще происходит? Я ведь из жизни выпал на целую неделю! Хотя мне субъективно кажется, что на три месяца…
«Интересно, что кажется Нине? – подумал Растов с тревогой. – Ей, конечно, должны были сразу сообщить. Но если забыли?..»
– Ну что-что. На нас напали чоруги и ягну. Серьезная коалиция, как ты понимаешь, – мрачнея, сказал Кунгуров. – Напали, установили X-блокаду. Это значит, что теперь мы не можем использовать Х-матрицу для дальних перемещений. И извне сюда прилететь нельзя. Х-связь тоже блокирована. То есть получается так, что система Макран для всех нас стала ловушкой. И, главное, сюда нельзя перебросить подкрепления извне.
Растов присвистнул.
«Х-блокаду!»
Он даже не слышал про такое… Он даже не слышал, что пресечь перелеты через Х-матрицу в принципе возможно!
Вот же чертовы раки! И откуда столько серого вещества в рачьих бошках? Или это все ягну?
– Но это, майор, еще полбеды, – продолжал Кунгуров. – Главное, что ягну умеют звезды взрывать. Бросают целую планету через Х-матрицу в звезду. И звезда превращается в сверхновую.
– Так просто?
– Так просто, майор. И вот пока мы тут с тобой лясы точим, по секрету тебе сообщаю, что ягну как раз готовятся Макран тогойски… Взорвать.
– Прямо сейчас?
– Сию минуту. Ну, практически.
– И вы так спокойно об этом говорите?! – Растов даже со стула вскочил. – А почему наш флот ушел?! Это же полное безобразие! Бросили мирное население!..
Кунгуров подошел к автомату с напитками. Нацедил себе полный стакан соленой лечебной жидкости, добываемой клонами из жерла непроизносимого гейзера, общеизвестной панацеи от всех, включая неизвестные пока, болезней. Отпил. Причмокнул. И наконец сказал, причем достаточно грубо:
– Меня, знаешь, как-то не спросили, Константин. Решение принято серьезным человеком. А именно: специальным уполномоченным Совета Обороны товарищем Ивановым.
Майор удивился, украдкой бросил на Кунгурова испытующий взгляд: в курсе ли он, что Иванов – не просто «какой-то Иванов», а Растова считай что родной дядя.
– Товарищем Ивановым? – переспросил Растов. – Тогда вопросов нет.
Кунгуров опустошил свой горько-соленый стакан. С мазохистским выражением на лице нацедил еще и продолжил, доверительно приглушив голос:
– Но, майор, я кое-что знаю. Хотя мне это снова же знать и не положено… Мы-то, кантемировцы, и дивизия Святцева тут в глухой обороне стоим, вокруг Синанджа. Потому что все равно от нас сейчас ничего не зависит. Но вот наш осназ и два рейдера этим ягну на Алборзе так педали загибают, что я бы на нашем с тобой месте спал спокойно… Этим зверям из осназа одних термоядерных БЧ пять штук отгрузили! Мне кум вчера в баньке шепнул…
– Ну почему же «зверям»? – обиделся за осназовцев Растов.
– Так я же в хорошем смысле! Как «львам», допустим. Или «бульдогам».
Судя по тому, что ни вечером, ни в ночь на 24 августа Синандж не захлестнул всеиспепеляющий вал хромосферы, сброшенной превратившимися в сверхновые Макранами, звери из осназа загнули ягну педали по всем ГОСТам.
А наутро Растов был разбужен оптимистическим ревом.
Над проливом, отделяющим материковую часть города от островной, прямо над разрушенным Мостом Пехлеванских Доблестей, заходили на посадку русские корабли.
Рейдер «Изумруд», несший на себе отметины с честью выстоянного боя, и фрегат «Отважный», тоже изрядно потрепанный, линкор «Севастополь» и авианосец «Слава» шли в образцовом кильватерном строю на военный космодром.
В ту минуту Растов еще не знал, что само их появление говорит о прорыве Х-блокады. Но чувствовал самое важное: враг повержен, прямая угроза поджига Макранов миновала, а значит, все как-нибудь устроится.
Но лично для него явление этой армады ничего позитивного не означало.
К его огромному изумлению, врачи все же обнаружили у него подкожного клеща неудобопроизносимого названия.
Похвалили его иммунитет, блокировавший развитие болезни на несколько долгих дней… Поругали чоругов, которые допустили заражение пленных – то ли по незнанию, то ли по врожденной бесчувственности… После чего принялись безжалостно колоть в тушку Растова тысячу пятьсот различных лекарств. Болело везде – и сзади, и спереди, и даже изнутри внутренностей…
А все 25-е число ушло на откачивание из Растова передохших клещей и продуктов распада тысячи пятисот различных лекарств.
Большую часть этого времени майор провел внутри медицинского комбайна. Мечтая о том, как уболтает неженку Нину на рыбалку в окрестностях Мончегорска… Ах, какие же там щучки!
Флотские эскулапы обещали майору продержать его в боксе еще дней пять. Он даже мысленно успел смириться с этим…
Как вдруг 26 августа, в половине двенадцатого утра, к нему заявился… Лунин!
Капитан был чист, свеж, модельно стрижен и одет в парадку.
Еще один комплект парадной формы на вешалке, облеченный в стерильную пленку, он держал в правой руке.
Также при нем были вторая фуражка, портупея, пистолет и сапоги.
Вот кого Растов был рад видеть! Неподдельно! До слез!
– Ну здравствуй-здравствуй… – сказал Растов сквозь стекло.
– Отлично выглядите, товарищ майор, – улыбнулся Лунин своей кроткой улыбкой номера второго. – Потому что мы уже разное думали… Вам ребята, кстати, приветы передают.
– Спасибо.
– Да что я, впрочем? Вы их сегодня сами увидите!
Растов удивился.
– Сегодня? А врачи мне другие сроки называли.
– С ними уже решено, – махнул рукой Лунин. – На ваш счет имеется прямое предписание комфлота-1… Вы должны явиться к 12.00 на борт авианосца «Слава».
– Это через полчаса, что ли? – вытаращил глаза Растов.
– Я отвезу, это близко… Вот и форму для вас захватил.
Растов поглядел на себя в зеркало – оттуда скалился во все зубы совершенно счастливый и практически здоровый человек, много повидавший на своем веку.

«Слава» был новейшим и крупнейшим авианосцем российского военно-космического флота.
Как Растов и ожидал, интерьеры гиганта поражали воображение.
Сверхскоростные лифты, просторные коридоры, высокие потолки. Свет и дизайн в ассортименте.
Майор явился к дверям адмиральского командного пункта без двух минут двенадцать. Перед ними была оборудована просторная приемная с десятком кресел. В одном из них скучал некий майор госбезопасности в темно-синем парадном мундире и с внушительным комплектом орденов.
Растов коротко козырнул майору, решительно проследовал к дверям салона, но был перехвачен прямо перед ними юрким мичманом с пистолетом-пулеметом на ремне и красной повязкой «дежурный».
– Извините, товарищ майор, сюда строго по записи…
Растов замер на полдвижении.
– …поэтому, пожалуйста, назовите себя.
– Майор Растов, бронетанковые войска.
Мичман сверился со списком на своем планшете.
– Да, вы есть… Вас попросили ждать, пока вызовут. Вон там имеются места, – мичман показал на каре свободных кресел вокруг бюста Гагарина.
Растов сел.
– Здравствуйте, товарищ… гм-гм… Растов, – похлопал его по плечу майор госбезопасности, сидящий в кресле справа. И, заметив недоумение Растова, добавил:
– Я Илютин. Афанасий. Не узнали, что ли? Фраский-Лед, Вара-20…
Растов густо покраснел. Ему было стыдно!
Илютина он действительно не узнал.
Тогда, на Варе-20, Илютин был в скафандре, его лицо Растов видел только промельком, сквозь стекло. Да и то, как сказать, «лицо»… В основном кончик носа.
Теперь же оказалось, что волосы, ресницы и брови Илютина белы, как вата, изображающая снег под новогодней елочкой. Глаза – с иссиня-белыми белками – все исчерчены красными прожилками. А кожа у него, как и положено альбиносу, начисто лишена пигментации.
Типичный антроподевиант, короче. Уроженец одной из многочисленных внеземных колоний. А на Фраскии казалось: просто человек, из какого-нибудь ближнего Замкадья… Опять же, в скафандре Илютин казался более упитанным.
– Простите меня, Афанасий… Я только что из госпиталя. – Растов тепло пожал майору руку. – Серьезно болел.
– Да, наслышан о ваших… гм-гм… злоключениях, – нахмурился Илютин. – Впечатляет… Вы настоящий герой. У меня была… гм-гм… похожая история несколько лет назад.
– С чоругами? – Растов оживился.
– Не с чоругами, нет… С другими. Есть там одни клиенты… Но вы вряд ли… гм-гм… знаете… Они секретные… До чертиков…
– То есть, как обычно у вас, в госбезопасности, «без подробностей», – усмехнулся Растов.
– Да там такие подробности, что вам лучше не знать, – сказал Илютин с неожиданной проникновенностью. – Разве что… гм-гм… кормили хорошо.
«Приняли за самку и пытались оплодотворить?» – вот как пошутил бы Растов, если бы услышал такой разговор на экране кинотеатра. Но в жизни ему почти всегда хватало ума воздержаться.
Еще пять минут – и два боевых товарища точно договорились бы до выдачи гостайн.
Но, к счастью, бронедверь адмиральского КП отъехала в сторону, и в проеме показался молодцеватый, лоснящийся довольством капитан третьего ранга с обязательным для флотской парадки мечом на перевязи.
– Товарищ Илютин? Товарищ Растов? Вас ждут! Прошу вас!

Илютин с Растовым вошли в залитый теплым медово-желтым светом салон.
Стол из дерева гевея, похожий на объевшуюся пончиков подкову, был окружен тремя десятками высоких комфортабельных кресел, большая часть которых была уже занята.
Перед каждым участником совещания стояли напитки. Роботы-стюарды предупредительно суетились вокруг.
Растову и Илютину предложили кресла на дальнем конце стола-подковы, вдали от центра.
Председательствовал адмирал Канатчиков, один из лучших российских флотоводцев.
Растов хорошо знал его в лицо и дважды даже видел вблизи, на дне рождения матери. Но какую должность он занимает сегодня, 26 августа 2622 года, не имел ни малейшего понятия. Подозревал, что тот командует объединением уровня флота. (И, как оказалось в дальнейшем, не ошибся.)
Ошуюю Канатчикова вертел в пальцах пачку сигарет «Афрорусич» Георгий Сыч – неприметный внешне, но невероятно могущественный член Совета Обороны, бывший глава всего российского кораблестроения.
Одесную Канатчикова протирал воспаленные от хронического недосыпа глаза Самуил Левицкий – созаседатель Высшего Государственного Совета. Про него говорили, он обладает феноменальной памятью и может перемножать в уме восьмизначные числа. (Но Растов почему-то не верил.)
Все остальные присутствующие были чинами флота, ГАБ и армии в ранге до эскадр-капитана и генерал-майора включительно.
Среди блистательных сынов Отечества выделялась своею красотою одна повышенной блистательности дщерь. Одета она была не в военную форму, а в строгий деловой костюм сапфирово-синего цвета.
Растов видел ее впервые в жизни и был впечатлен. Он понимал: чтобы оказаться в таком обществе, женщине мало быть красивой, мало быть умной, мало быть красивой и умной. Нужно обладать сверх этого еще десятком ультимативно проявленных редких качеств. И тогда у тебя есть шансы на то, чтобы получить приглашение за этот стол. Иначе – нет. Тут не помогут ни происхождение, ни образование, ни даже пресловутая «постель».
– Видишь, вон там Александра… гм-гм… Браун-Железнова, – неожиданным, каким-то хронически влюбленным голосом прошептал Илютин. – Между прочим, спецуполномоченная Совета Обороны!
«Значит, Александра…» – подумал Растов с нарождающимся восхищением.
Майор быстро приметил: время от времени она обменивалась многозначительными взглядами с видным офицером, капитаном второго ранга (впоследствии Растов узнал, что его фамилия Комлев). Офицер имел, несомненно, выдающиеся внешние данные, но в отличие от многих присутствующих не был отмечен ни одной государственной наградой. Впрочем, значок «10 глубоких рейдов» с золотыми крылышками стоил многих орденов. Растов знал: такие выдаются только капитанам и старпомам Главдальразведки за поиски на удалении свыше полутора тысяч парсеков от границ Сферы Великорасы.
В общем, выражаясь женским языком, Растов капитана Главдальразведки Комлева «заценил».
Судя по солнечному ветру, который тек в направлении капитана, «заценила» его также и Александра Браун-Железнова.
Когда Растов с Илютиным заняли свои места, заговорил Сыч:
– Итак, товарищи, ягну мы обсудили. Поэтому переходим к третьей части нашего заседания. А именно – к обсуждению конкретных форм дальнейших боевых действий против чоругов. К нам присоединились два офицера, имеющих значительный практический опыт в этой области. И первым делом я попрошу доложить майора госбезопасности Илютина о результатах исследования базы Вара-20…
Илютин встал. Прочистил горло. И, говоря чуточку в нос (Растов уже знал эту его манеру), забубнил:
– Конкордианская… гм-гм… военная база Вара-20, расположенная в системе Посейдония, была захвачена нами в августе сего года. Кстати, товарищ Растов тоже принимал в этом самое непосредственное участие и очень нам помог, – Илютин сделал театральный жест в сторону своего известного многим присутствующим соседа. – На этой базе… гм-гм… помимо прочего, находилось экспериментальное производство бактериологического оружия… Конкордианцы занимались разработкой различных вирусов и прионных агрегатов, предназначенных для атак против чоругов. Причем – и этот факт, возможно, будет внове многим присутствующим – в качестве объекта для своих вирусных атак конкордианцы рассматривали не только разумные особи взрослых чоругов, но и их биоавтоматы, известные также как «боты»…
Растов поглядел на Александру. Та кивала в такт словам Илютина с самым благостным выражением лица. В самом деле, что может быть лучше, чем прионные агрегаты и вирусные атаки!
– …И вот что любопытно! Именно в деле поражения ботов конкордианцы продвинулись особенно далеко. По сути, полученные ими штаммы «Пирамида», «Спираль» и «Диадема Инанны» можно уже сегодня использовать для эффективных атак против чоругских кораблей и крупной наземной техники. Для этого конкордианцами наработаны достаточно большие запасы бронебойно-осколочных снарядов и боевых частей к ракетам. В сущности, мы можем просто взять и воспользоваться всем этим как с борта конкордианских флуггеров, так и путем подвески их вооружений на наши летательные аппараты…
Когда Илютин смолк, Канатчиков воскликнул:
– Так это же чудесно, майор! Вот это результаты! Достойные похвал!
Реакция остальных была более сдержанной.
– Спасибо, товарищ майор, за доклад, – похоронным голосом резюмировал Сыч. – Но у меня остались вопросы… – С этими словами он скрестил руки на груди, нахмурил высокий с залысинами лоб и откатился назад на кресле, словно бы выбирая оптимальный угол атаки. – Скажите… А чего, собственно, мы добьемся, заразив вашими штаммами все боты чоругского авианосца-улья? Ну перестанут они работать… Прекратят чинить повреждения… Но ведь кардинальным образом корабль боеспособность не утратит! Ему же эти повреждения все равно еще надо нанести! Опять же, у вирусов этих, наверное, есть период инкубации, так? И непосредственно в ходе боя биомехи передохнуть не успеют?
Старый лис Илютин был готов к этим вопросам:
– Если бы вирус имел заметный период инкубации, он и впрямь не заслуживал бы обсуждения на этом совете… Но в том-то все и дело, что, допустим, «Пирамида» выводит из строя охранный бот двадцатикилограммового класса за девять минут!
– Ну предположим… – не скрывая скепсиса, кивнул Сыч. – Вы мне объясните прак-ти-чес-ку-ю ценность убиения каких-то там чоругских ремонтных ботов!
Вместо Илютина грозному члену Совета Обороны ответила бесстрашная Александра Браун-Железнова. (Она сидела так близко, что Растову даже показалось: он чувствует морской запах ее духов!)
– Позвольте мне… Практическая ценность, Георгий Осипович, заключается как минимум в том, что на борту чоругских боевых кораблей, в первую очередь, общеизвестных авианосцев-ульев, таких ботов очень много. И когда штурмовые группы нашего осназа пытались брать их на абордаж, проблему представляли не столько эзоши, сколько именно эти боты!
– Кусалися? – иронично, через просторечное «ся», осведомился Сыч.
– Кусались, да. И притом больно! – Александра Браун-Железнова сделала вид, что не заметила иронии. – А в более широкой перспективе применение боевых вирусов против ремонтных ботов можно расценивать как своего рода подрыв термоядерной бомбы на высокой орбите над столицей противника. Это эффектное предупреждение о нашей готовности развязать неограниченную бактериологическую войну. Так сказать, намек толщиной с рельсу. – Александра вполрта ухмыльнулась.
Сложно вылепленное лицо Сыча оставалось непроницаемым. Было неясно, то ли он доволен, то ли совсем нет.
– Благодарю за комментарий, – бесцветным голосом сказал он. – А теперь, товарищи, позвольте мне представить вам гвардии майора бронетанковых войск Константина Растова…
У Растова засосало под ложечкой – как в школе, когда вызывали к доске отвечать скверно выученный урок.
– …Товарищ майор командует ротой тяжелых танков «Т-14». В день высадки чоругского десанта он принял бой с пятью тяжелыми шагающими танками противника. Во взаимодействии с фрегатом «Неустрашимый» рота майора Растова уничтожила четыре из них. Я, повторюсь, говорю именно о тяжелых чоругских машинах, а не о танкетках. – (В этом месте Растов кожей ощутил первый заинтересованный взгляд Александры Браун-Железновой.) – Однако потом к чоругам подошло подкрепление, и товарищ Растов попал к инопланетным захватчикам в плен. Оттуда он был освобожден только трое суток назад благодаря чрезвычайно удачному стечению обстоятельств и отчаянным действиям спецназа «Скорпион»… Но для нас самое важное, товарищи, что гвардии майор Растов, согласно его докладной записке, видел чоругскую планету, которую наши эксперты поспешили отождествить с пресловутым Арсеналом, сердцем военно-промышленного комплекса Чоругского Домината.
На этих словах многие присутствующие зашушукались, заерзали, и только нуарному красавцу Комлеву из Главдальразведки, казалось, Арсенал был безразличен чуть более чем полностью.
– В общем, я прошу товарища Растова коротко рассказать нам про увиденное на той планете.
Майор встал. Вцепился робким взглядом докладчика-любителя в Сыча и начал свой сбивчивый рассказ:
– На самой-то планете я не был… Все время плена я находился на борту корабля «Гибель и разрушение теплокровным». – (Александра прыснула в кулачок, многие заулыбались.) – Чоруги хотели подвергнуть меня ментоскопированию. Но ментоскопа на борту у них не было, поэтому они отправились куда-то по Х-матрице… Точнее, через гигантские Х-ворота на орбите Курда… Наблюдать за обстановкой они мне не запрещали, что я с удовольствием и делал, смотрел из иллюминатора своей каюты… После Х-перехода мы оказались на орбите той планеты. Я не специалист в астрографии, но мне показалось, что планета относится к классу «сверхземля». С орбиты было видно, что там есть атмосфера, океан и растительность…
– Ближе к делу, – строго попросил Растова Сыч.
Растов сглотнул нервический комок.
– Основная часть планеты техногенно преобразована. Сплошняком застроена заводами, электростанциями, городами и невесть чем еще. Ничего подобного у нас, в Великорасе, нет. Когда я разглядывал эту планету, меня не покидало ощущение, что я смотрю старинную фантастику, антиутопию про ужасное будущее Земли…
Александра подняла руку – мол, есть вопрос. Растов кивком поощрил ее.
– Скажите, товарищ майор, какой самый крупный техногенный объект вы видели?
– Самый крупный? Пожалуй, это была экваториальная эстакада для вывода грузов на орбиту… Собственно, размером со всю планету!
Александра, казалось, только такого ответа и ждала. Она послала красноречивый взгляд Самуилу Левицкому – мол, слышали, съели?
И, благосклонно улыбнувшись Растову, уточнила:
– А там имелась еще какая-либо крупная инженерная система вывода грузов на орбиту?
Растов на секунду закрыл глаза, чтобы картинка была посвежей.
– Ну да. Лифты, орбитальные… Чоруги на таком и ментоскоп для меня на корабль подняли.
В разговор вступил Самуил Левицкий, смуглокожий гражданин с ореолом седых кудрей вокруг изможденного восточного лица. У него был низкий и певучий тембр голоса.
– Значит, рисуется такая картинка. Внизу множество заводов. Их продукцию эстакада и лифты доставляют на орбиту. Там, без захода в атмосферу планеты, ее подхватывают паромы. И тащат куда надо. Так?
Растов пожал плечами:
– Надо полагать.
Александра снова оживилась.
– Вы совершенно правы, дорогой Самуил Яковлевич… Но для полноты картины отмечу, что лифты важны в первую очередь не как средство доставки готовой продукции, хотя и это тоже… Особо важны они как транспортеры сырья с орбиты на планету! Ведь сравнительно с готовой продукцией сырье вещь очень объемная, и именно тут возникают огромные транспортные издержки! Которые чоругами и минимизируются при помощи лифтов!.. Это обстоятельство, возможно, является ключевым для наших групп силовой разведки, буде они когда-либо туда направятся. Мы могли бы спрятать наших бойцов внутри контейнеров с рудой!
Александра сладостно улыбнулась, как будто мечтала не о кровавом рейде, а о подвенечном платье, расшитом пайетками.
– Ну и последний вопрос от меня, товарищ майор, – сказала она. – Не стали ли вы, случайно, счастливым обладателем информации о точных галактических координатах планеты, которую мы уже давно ищем и условно именуем «Арсенал»?
Растов задумался.
Ясное дело, он не располагал координатами загадочной планеты в виде столбика цифр или записи Астрографического Реестра.
Но, возможно, Верховный Рак, покойничек Шчи, вскользь упомянул какую-то важную информацию? «Близ звезды, которую вы называете Сириус, поворачиваешь налево, там сто парсеков вперед – и Арсенал». Но ничего, абсолютно ничего не приходило на ум, хотя ему страсть как хотелось произвести на бойкую умницу Браун-Железнову впечатление!
– Увы, нет, – бесславно ответил майор.
– К сожалению, это ожидаемо, – вздохнула Александра, поскучнев.
И, переведя взгляд на незнакомого Растову капитана третьего ранга, сказала:
– Кстати, товарищ Бондарович, как там продвигается вопрос с астропарсером чоругского корабля?
Бондарович отвечал быстро, как будто весь день только и ждал этого вопроса:
– Ищем вовсю! Поисковые группы на поверхности Курда продолжают работу! А тральщик «Туман» час назад доложил, что обследует крупнейший обломок носовой части корабля «Гибель и разрушение теплокровным» на орбите планетоида. Следующий их доклад ожидаю через… – Бондарович поглядел на часы, – пятьдесят шесть минут!
«Если и впрямь найдут астропарсер, то все-таки узнают координаты этого загадочного Арсенала», – подумал Растов с надеждой.

Глава 20
Товарищ Александра строит планы

Август, 2622 г. Авианосец «Слава» Планета Тэрта, система Макран 
Продилинькал старинной мелодией обеденный перерыв.
Растов с Илютиным побрели в офицерскую трапезную «Славы».
Трапезная приятно поразила Растова стилизацией под среднерусский березовый лес – за стеклами и впрямь зеленели живые, с матовыми сердечками листов, березы, пахли мхом пни, тут и там манили ладными головками грибные семейства. И даже, кажется, чирикали синицы и юрки, деловито объедая семена некоего подсохшего полевого злака.
– Вот это здоровски! Вот это порадовали! – неожиданно расчувствовался Растов. – Прям домой захотелось…
– Влетело им в копеечку это дело, – буркнул Илютин. – Мой однокашник смету своей рукой подписывал – на живые березки с грибками. Одной рукой подписывал, другой – слезу утирал, боялся, что в тюрьму посадят за перетраты и художества…
– Но ведь красота!
– Красота – это… гм-гм… потом. А сначала вызовы на ковер, скандалы и прочее.
– Неожиданный у нас с вами дуэт образовался… Так сказать, поэт и практик, – тихо сказал Растов. – Приятно почувствовать себя поэтом…
Но Илютин не услышал, он был увлечен жареными в пиве свиными колбасками.
Кухня на «Славе» была превосходной. В том для Растова были и очевидные плюсы, и неочевидные минусы – например, он съел так много малосовместимых блюд, что на второй части заседания был вынужден изо всех сил бороться с сытой дремотой…
Плотно отобедавший, но оттого ничуть не подобревший адмирал Канатчиков железной рукой взялся править кораблем заседания.
– Товарищи! Военное руководство державы – как минимум в моем лице – сейчас более всего озабочено практическим вопросом: что и как мы намерены делать с планетой Арсенал, если все-таки сможем установить ее точные координаты? Поделюсь с вами своим мнением. Я считаю, что если планета Арсенал производит инструменты агрессии против Великорасы, то уничтожить ее – наша прямая обязанность. И даже, не побоюсь этих слов, священный долг. Однако, поправьте меня, если я ошибаюсь, мы не располагаем практическим опытом уничтожения землеподобных планет… А половинчатый результат в виде повреждения некоторых промышленных зон ядерной бомбардировкой мне не представляется решающим… Поэтому вопрос специалистам: какие инструменты можете предложить вы для гарантированной ликвидации планеты Арсенал?
Генерал-майор Святцев, под началом которого Растову довелось повоевать на Грозном, энергично придвинул к себе микрофон:
– Ну мы же теперь знаем, что у ягну есть такие технологии? Вжик – и нету планеты! Хочу спросить нашу разведку: вы такими секретами еще не разжились?
За всю разведку ответил Бондарович:
– Секретами-то мы разжились. Но вот Х-двигателями соответствующей мощности – пока нет.
Слово взяла Браун-Железнова. Сверкнув глазами остальным, она вперилась гипнотическим взглядом в Канатчикова.
– Товарищ адмирал! Строго говоря, наши военно-космические силы, а если быть точной, то подчиненные адмирала Иноземцева, одну планету недавно все-таки взорвали. Это была планета Дунай в системе Шиватир. Там использовался Х-крейсер, начиненный мощными термоядерными боеголовками для торпед и ракет «Шпиль»… Наш уважаемый коллега, Иван Денисович Индрик, пилотировал этот корабль и геройски погиб вместе с ним.
Александра потупила взор, причем не с церемониальной, а с действительной печалью на лице. Эта деталь приятно удивила Растова.
– Так что прецедент создан, – продолжила она. – Другой вопрос, что так расшвыриваться поистине бесценными Х-крейсерами мне не представляется рациональным… Ну и самое главное: я запросила справку от наших геофизиков, и они пояснили, что планета Арсенал расчетно заметно прочнее, чем упомянутый Дунай… Так что подобный номер скорее всего не пройдет.
Александра села, а Георгий Сыч, «Товарищ Категорически Против», как называли его за глаза в верхах, поднял вверх карандаш, чтобы привлечь внимание к своей персоне.
– Вы, товарищи военные, можете хоть до вечера наворачивать круги вокруг известных вам систем вооружения. И, боюсь, ничего путного мы от вас не услышим, – как бы подтверждая рассказы о своей фирменной нелюбезности, начал Сыч. – Я же, к счастью, смотрю на проблему в общегосударственном масштабе. Поверх ведомств, так сказать… И хочу указать вам на такую организацию, как «Геострой».
Илютин толкнул в бок Растова и прошептал ему на ухо:
– Понял, куда клонит? К терраформирующему лазеру!
– Чего? – не понял Растов.
– А-а, не важно… – прошипел Илютин, глядя на Растова как на глухую муромскую деревенщину в домотканых портках. – Сейчас Сыч сам скажет.
И Сыч сказал.
– Сообщаю вам, что «Геострой» еще в 2614 году принял в опытную эксплуатацию терраформирующий лазер HOPAL, созданный гением французских ученых. Лазер имел эффективную энергоотдачу пять тераджоулей и предназначался для расплавления льдов и вечной мерзлоты на планетах, условно пригодных для жизни. А в начале этого года «Геострой» получил терраформирующий лазер следующего поколения – HOPAL-2. И вот эта игрушка уже совсем не детская, товарищи! Его работа в серии импульсов исчисляется петаджоулями, а это значит, что несколько выверенных, точно рассчитанных ударов HOPAL-2 могут вычистить с этого вашего Арсенала всю промышленную инфраструктуру…
– Но сама планета останется цела? – уточнил Бондарович.
– Именно! HOPAL-2 – он как бормашина. Кариес удаляет, зуб – оставляет, – подытожил Сыч удовлетворенно.
Пока уважаемое собрание обсуждало, как именно можно доставить чудесный лазер на орбиту Арсенала (а он был велик, ох велик!), Растов спал с открытыми глазами.
Но когда Александра вновь попросила слова, он, конечно, проснулся. Ибо.
– Видите ли, друзья, мне очень нравится идея с лазером. Но я хотела бы напомнить, что мое ведомство заинтересовано не только в занулении промышленного потенциала эзошей, но также в захвате возможно более широкого спектра чоругских технологий. При этом технологии хотелось бы захватить вместе с их создателями. Поскольку мы уже не раз сталкивались с печальной ситуацией того рода, когда закорючки, загогулинки и чертежи совершенно не хотят превращаться в работающие изделия и запланированные эффекты… Поэтому я считаю необходимым провести спецоперацию и похитить с планеты Арсенал широко известный специалистам «Круг Вычислителей».
– Что еще за хрень? – спросил Канатчиков подозрительно.
Александра была сама кротость.
– Это, товарищ адмирал, такой как бы проектный институт… Или конструкторское бюро… Но в силу присущей чоругам склонности к сверхцентрализации это конструкторское бюро всего вообще. И работают в нем тысячи инженеров. Тех самых, что придумали дископтеры. Или шагающие танки…
– То есть нужно захватить КБ, – задумчиво повторил Канатчиков и сделал пометку в записях.
– Да. Но фактически это чоругское КБ представляет собой целый мобильный город. Наукоград, если угодно. Его обитаемая часть имеет в плане форму громадного ромба. А над ней укреплена круглая аэростатическая платформа, в которой размещены различные службы, силовые установки и движители, позволяющие городу при необходимости перелетать в любую точку планеты. Эта платформа нам не нужна, достаточно обитаемой части.
– Так-так-так, погодите… – Канатчиков наморщил лоб. – Я не ослышался? Вы предлагаете нам похитить с планеты Арсенал объект размером с орбитальную крепость?
– С большую орбитальную крепость, товарищ адмирал, – тоном женщины, которая не привыкла к тому, чтобы ей отказывали, ответила Александра.
– И вы знаете, как это сделать? У вас есть план?
– Да, я разработала такой план. Но потребуется высадить обеспечивающий оперативно-тактический десант. По моим расчетам, батальона три-четыре. С танками, конечно. И мощной ПКО.
Святцев снял очки и поглядел на Александру с близоруким недоумением недокормленного носорога.
– Батальона три-четыре? С танками? С ПКО? Да вы с ума сошли, барышня!
– Что, простите?
– Вы предлагаете мне провести полноценную десантную операцию на чужой планете?! – Лицо Святцева неумолимо приобретало равномерный свекольный оттенок. – На огромном удалении от наших баз?!
– Да.
– А потери? Представляете, какие будут потери?! И ради чего? Ради дископтеров? Ради каких-то беспилотных космических аппаратов? Да мы могли бы строить их десятками тысяч, если бы в свое время не были приняты принципиальные решения на их счет…
– Но дископтеры – это лишь пример! – Александра устало защищалась. – Гораздо важнее дископтеров технологии сверхдальнобойных Х-телепортеров, подобных тем Х-воротам, что наш осназ захватил на орбите Курда. Это же революция в овладении пространством! Наши ученые исследовали вдоль и поперек те ворота, что попали к нам руки. И мы ничего не поняли!
– Ворота… Революция… – отмахнулся Святцев. – Все эти игрушки не стоят и одной жизни русского солдата!
Александра побагровела от возмущения. И, конечно, не промолчала.
– Ну, знаете… – зашипела она, как кошка, загнанная на дерево боевитым псом. – Это фантасмагория какая-то! Мы уже оплатили свое знание об Арсенале тысячами жизней! И теперь остановиться за два шага до решительного успеха означает предать всех тех, кто погиб! И то дело, ради которого они погибли!
Растов с Илютиным переглянулись: вот это дискуссия так дискуссия! Перья летят!
Канатчиков понял, что пора вмешаться.
– Товарищ Александра! Товарищ Святцев! – примирительно пророкотал он. – Призываю вас к спокойствию! Мне ясны ваши позиции, и обе они являются правомочными. Но я предлагаю принять во внимание, – с этими словами Канатчиков повернулся к Самуилу Левицкому, который немигающим взглядом удава смотрел на репродукцию полотна «Марсианская гонка», висевшего на противоположной переборке, – что мы сейчас вышли за юридические границы полномочий военного ведомства. Напомню, что если нанесение точечных военно-космических ударов по планетам ксенорас, находящихся с нами в вооруженном конфликте, еще полностью находится в юрисдикции ВКС, то высадка любых десантов, тем более с танками, – это, друзья мои, уже вторжение третьей категории интенсивности. Подобные вещи решаются только Советом Обороны и только с санкции Высшего Государственного Совета. Верно я говорю, товарищ Левицкий?
Левицкий оторвался от репродукции, пожевал губами и кивнул, не издав ни звука.

Глава 21
Малат стала другой

Август, 2622 г. Город Синандж Планета Тэрта, система Макран 
Спустя несколько дней после крушения улья «Гибель и разрушение теплокровным» в ворота части постучала красивая клонская девушка с двумя тугими черными косами на плечах.
На ней было неброское атласное платье до колена цвета топленого молока – с трогательными рукавами «фонариком» и отложным воротником, – а также лиловые босоножки, надетые поверх белых носочков.
На плече у девушки висела кожаная сумочка, настолько неновая, что в ней можно было заподозрить прабабушкино наследство. В правой руке она держала видавшую виды нотную папку на заношенных тесемках.
Ноги красавицы были гладко выбриты (именно выбриты, а не, к примеру, проэпилированы). Этот необщий факт внимательной наблюдательнице выдал бы подозрительный блеск ее лодыжек.
Но дневальный, рядовой Житницкий, задумчивый увалень с пингвиньей походкой, был далек от всякого гламура и в девичьих лодыжках не разбирался.
– Ты чего стучишь? Не видишь, что ли, звонок? – сердито пробасил он, по пояс высовываясь из окна КПП.
Вообще-то вести с гражданскими клонами разговоры о звонках не то чтобы запрещалось, но… не рекомендовалось.
Однако для такой гостьи в белых носочках Житницкий просто не мог не сделать исключение.
– Извините, – кротко бросила девушка. И, отыскав кнопку звонка, тотчас нажала на нее.
– Теперь-то зачем звонить? Говори сразу, что нужно!
– Вызовите Растова.
Поначалу рядовому Житницкому, проведшему в отупляющем обществе визора добрых полдня, показалось, что речь идет о Председателе Совета Обороны.
Он поглядел на иноземную девушку с печальной снисходительностью терапевта. Надо же, как несправедливо! Такая красотка – и не все вальты в колоде…
Но затем он вспомнил о Растове-младшем. И нахмурился.
– Растова зовут Константин! – добавила девушка.
Тут рядовой Житницкий почувствовал досаду.
В кои-то веки в часть забредает настоящая клонская русалка с глазами-колодцами, бровями-полумесяцами и губами алыми, как маки. Но забредает она не к тебе. А к старшему по званию. Вдобавок – к сыну самого Председателя. Почему одним – все, а другим – ничего?
– Ты что же думаешь, я вот так сейчас возьму – да и вызову тебе целого майора? Да?
Лучась подкупающей наивностью, девушка кивнула. Мол, думаю, да.
– Не вызову, – сказал Житницкий твердо. – Пиши, чего от него хочешь. А я ему вечером передам.
– А если срочно? Мне бы позвонить…
– Об этом и речи быть не может!
В глазах Житницкого на миг сверкнула непреклонность самца, уязвленного в лучших самцовых чувствах.
Малат, а это была, конечно же, она, и вела она общение с Житницким, конечно же, через армейский переводчик последнего, эту непреклонность прочла. И выводы сделала.
Девушка покорно взяла у дневального планшет, чтобы оставить записку.
– Речь идет об одной важной вещи, которую ашвант Растов – мы с ним вместе были в плену у чоругов – случайно оставил, а я подобрала…
Узнав, что девушка вовсе не на свидание к Растову-младшему пришла, а «по делу», Житницкий смягчился.
– Да не переживай ты, все передам… Я б тебе и номер его дал. Да только не положено это. Сегодня после ужина он все узнает.
Девушка рассеянно огладила косы и кивнула. В ее глазах отражалось иссиня-зеленое, высокое, без единого облачка небо Синанджа.

На следующий день Растов встретился с Малат возле входа в парк «Семь добродетелей», как и просила та в своей записке.
Растов не стал спрашивать, какую это вещь он «забыл, находясь в плену у чоругов».
Одного взгляда в ясные глаза Малат ему хватило, чтобы уяснить: никакую.
Парк был в меру тенистым, в меру безлюдным, но притом по-клонски несуразным и милым, с налетом той подкупающей безалаберности, а может, бесхозяйственности, происходящей от неуместной мечтательности, которой напрочь были лишены парки современной Растову России – с четкими ценами на место для продавцов сувениров, шариков и ароматной сладкой ваты, раз и навсегда прочерченными границами развлекательных зон и аллей для катания на арендованных самокатах и низколетах, с эффективным использованием каждого нелысого куста и каждого более-менее фотогеничного дерева…
В Конкордии же процветала эстетическая анархия, неожиданно сильно радующая душу.
Тут – чуть покосившаяся бетонная стела памяти работников Дошанского горно-обогатительного комбината, погибших в какой-то давней аварии, взятая в оправу пожелтелой газонной травы (система полива работала когда хотела, а когда не хотела – не работала).
Там – запертый «на профилактику» тир, с облупившейся краской на железных ставнях, из которого, однако же, доносятся частые хлопки выстрелов из пневматики.
Здесь – бедненькое кафе «Разговор друзей» с изображением двух дымящих пиал на выцветшей вывеске.
К этому-то кафе и потянула Растова Малат, в парке она ориентировалась превосходно…
Кафе было закрыто.
Но зато рядом с ним стоял колесный лоток.
С него усатая клонская тетка продавала страждущим жаренные в рапсовом масле пирожки с бараниной – холодные, но не лишенные гадостного обаяния быстропищи. А еще – сладости, мороженое и питье.
Съесть все это добро можно было на пустующей лавочке напротив.
– Будешь что-нибудь? – для приличия спросил Растов, указывая на открытую витрину, от которой продавщица лениво отгонял мух.
– Буду. Пирожки. И мороженое тоже! – с неожиданным энтузиазмом откликнулась Малат. – Если угостите, конечно.
«Небось денег совсем нет у бедняжки», – сочувственно подумал Растов.
Он купил шесть пирожков. И, поразмыслив, мороженое. Одно. Для нее.
А потом – два гранатовых сока в стаканчиках с крышками и трубочками, чтобы, значит, пить все это дело на ходу.
– Обожаю эти трубочки, – сказала Малат и жадно впилась в свою. – И сок люблю.
Надо сказать, на эту встречу Растов явился бледным, запыхавшимся и каким-то со всех сторон мятым. По сути, он все еще не пришел в себя «после всего».
Малат же напротив – цвела и благоухала. Казалось, ничего «такого» никогда с ней не происходило (лишь царапины и едва начавшие желтеть синяки говорили об обратном).
Все дело было, конечно, в счастливой способности очень молодых женщин рождаться заново каждое утро. В способности, начисто утраченной мужским родом – по неизученным наукой причинам…
В новой, новорожденной Малат теперь было столь много от распустившейся розы, что Растов вообще не сразу узнал ее!
И не узнал бы, не будь в записке сказано точно: «Под часами возле входа. У меня в руках будет папка».
«Надо же, это та самая Малат!» – изумлялся Растов, украдкой разглядывая спутницу.
Ведь он успел привыкнуть к Малат-разбойнице. К чумазой, нечесаной Малат в красной бандане, штанах с накладными карманами и ношеных армейских ботинках. К Малат-инсургентке.
И вдруг – нежная барышня со стыдливой повадкой незаконнорожденной дочери падишаха…
При встрече они осторожно пожали друг другу руки – ладошка у Малат была горячей, выдающей старательно сдерживаемую чувственность.
Растов тотчас вылил на собеседницу ушат своего удивления.
– Слушай, ты така-ая… Я думал, ты всегда брюки носишь.
«Надо же с чего-то разговор начинать! Какая разница, с чего?»
– Раньше в основном брюки носила, да… – через переводчик согласилась Малат, было видно, что она страшно волнуется. – Но после всего этого… Ахура-Мазда дал мне во сне откровение, что пора прекращать мужскую игру… Что война закончилась. И теперь правильно быть женственной.
– Правда?! – не поверил своим ушам Растов.
– Да! Но я и до откровения сама так решила, еще у чоругов. И в этом меня убедили вы… Вы и майор Илютин, он необычайный. – Малат смущенно потупилась.
Растов продолжал изумленно таращиться – оказывается, девчонка и Илютина знает! Впрочем, чему удивляться – после того как конкордианский спецназ доставил их в Синандж, он передал обоих русскому командованию. А командование просто не могло не предоставить Малат в распоряжение ГАБ! На ее счастье – ненадолго…
– Ну, майор Илютин – он знатный педагог, – сказал Растов, тщательно маскируя иронию. – Но я-то чем поспособствовал твоим… переменам?
– Всем вместе… Но больше характером!
– Ну что же…
– Я поняла, вдруг как-то сразу и навсегда, что я ужасно лгу, когда стараюсь во всем быть как мужчина. Раньше я думала, что быть мужчиной удобно… Не нужно мыть посуду, за все отвечать, рожать детей… И потом, раньше я не особенно видела, какие они бывают, эти мужчины. Я училась в школе для девочек, у нас было очень строго… В общем, когда я увидела настоящих мужчин, то поняла, что мне никогда, никогда, как бы я ни старалась, не достигнуть такого уровня… Что бы я ни делала! Никогда я не научусь так стрелять. Никогда не обрету такой реакции. Таких мышц, смелости… А значит – лучше сразу быть женщиной, быть собой. – Малат как-то очень виновато улыбнулась, сверкнув белыми, хотя и чуточку кривыми зубами (Растов давно заметил: редкие клоны захаживали к ортодонту, а многие наверняка даже не подозревали о его существовании!).
– Меня подкупила твоя откровенность, – улыбнулся в ответ Растов. – Но подожди… Там, в Дошанских рудниках, во время разговора с полковником Портным, царствие ему небесное, ты, кажется, говорила, что у тебя много братьев… Пять, что ли… Или шесть… И что пятеро погибли, а шестой сидит в тюрьме.
– Да, Парвиз. – Девушка опустила глаза и подавленно засопела. – Сидит.
– Неужели наврала про братьев?! – осенило Растова.
– Нет, ну что вы! То есть в действительности их четверо у меня… Но погиб только один – это произошло на Наотаре. Двое других братьев пока просто числятся пропавшими без вести. Люди говорили, один вроде бы вчера вернулся. С космодрома звонил, из карантинного пункта… Но он, правда, мой сводный брат, сын моей мачехи госпожи Анник. А Парвиз – он да, в тюрьме.
– За кражу сидит? Угадал? – Растов козырнул пресловутым «знанием жизни», даром, что ли, в Мончегорске живал!
– Умгу… – Щеки Малат покраснели. – А зачем вы спросили? Разве это не все равно теперь?
– Ну, ты же сказала, что когда насмотрелась на «настоящих мужчин», то начала одеваться как настоящая женщина. А раньше вроде как не могла… Вот я и спрашиваю: разве твои многочисленные братья, пусть их и не шесть, а четыре, не были настоящими мужиками? Хоть изредка?
– Ну, по совести говоря, настоящим мужиком был только один – Реза… Так он-то и погиб. – Малат всхлипнула и прикусила губу.
Растов ненавидел женские слезы. Ему становилось физически больно, когда рядом плакала женщина, а тем более когда девочка, с такими худыми, похожими на крылышки ощипанного гуся, лопатками и нежным черным пушком на шее. И он, как обычно в таких случаях, потащил разговор вбок с удвоенной старательностью.
– Не плачь, глупышка. Лучше расскажи про Парвиза.
– Парвиз тоже баба! – презрительно бросила Малат и, шморгнув покрасневшим носом, проскулила: – Кто его заставлял этот гидролеум красть? Он его и продать-то не смог! Голова из глины. – Малат с презрением махнула рукой.
– Ну хорошо. Парвиз не мужик. А отец-то у тебя хоть есть? – спросил Растов.
Он предвидел ответ «нет». И в придачу к нему – рассказ о том, как после ухода отца к мачехе, нечистой госпоже Анник, Малат осталась с матерью. И как здорово ей было с ней, замечательной ударницей местного текстильного комбината… И что хотя они жили бедно, зато дружно и честно. И когда мама возвращалась с работы, Малат фаршировала для нее миндалем свежие финики, а потом поливала это сливками и заваривала чай в чугунном чайнике с фравахаром…
Но действительность в очередной раз порвала Растову шаблон.
– Нет, мой папочка – он мужчина. Настоящий. Но пока я росла, я слишком привыкла в нему… Перестала воспринимать его как человека, имеющего мужской пол. Он ведь заменил мне и мать тоже… Заботился… А за последние два года, что я живу в семье тети, я вообще видела его только три раза, да и то по дальней связи… Родина послала папу работать в Хосров, в Дом Народной Пропаганды.
«Ого! Папа – аж целый хосровский пропагандон! А доча выглядит скромно, как будто отец у нее путевой обходчик монорельса», – подумалось Растову.
– Скажи, Малат, а чем твой отец так отличился, что его из Синанджа в столицу работать перевели?
– Он у меня художник! – лучась от гордости, отвечала Малат, как-то исподволь переходя к третьему пирожку; к слову, из пирожка лило как из крана, баранина оказалась неожиданно сочной. – Он рисует плакаты. Я их вам, кстати, принесла. – С этими словами девушка хрюкнула трубочкой, собравшей остатки жидкости с донца, и хлопнула открытой ладонью по нотной папке, что лежала рядом с ней.
Растов покивал.
«Принесла мне плакаты… Молодец. Половину пирожков съела… Сок выпила. Тоже молодец! Сейчас еще пива потребует – раз плакаты принесла и настоящего мужчину во мне разглядела!»
– Лет тебе, кстати, сколько? – спросил Растов. – Все время забываю спросить!
– Через две недели будет шестнадцать.
– На вид я бы больше дал, – честно признался майор, отводя взгляд от вполне женской округлости груди под атласными оборками.
Сам же подумал: «А будь ей восемнадцать, Илютин бы так быстро ее из своих цепких лап не выпустил… Даже несмотря на все мои рапорты и заявления о том, что это именно Малат спасла мне жизнь, вовремя наладив коммуникацию со спецназом «Скорпион» на Курде. Оформил бы по полной программе, как партизанку и террористку! А так выходит – не по годам развитое дите, что с нее взять…»
– Ну, Малат, давай потихонечку переходить к делу, – со вздохом сказал Растов, когда осознал, что «прелюдия к важному» уже исполнена. Ну, более-менее. И на весь оставшийся разговор-прогулку у него осталось ровно сорок две минуты. – Хотел бы знать, зачем ты меня искала?
– Очень надо было сказать вам, Константин, важные слова. О чоругах, о себе… С каких слов начинать?
Растов на секунду задумался, пригубил гранатовый сок – он был разлит из консервной банки, краденной с разрушенного склада мобзапаса, и пах сладкой ржавчиной.
От чоругов его все еще мутило. Притом основательно.
Но и девичьи мысли о себе были ему, черт возьми, скучны. Ему хватило молодой жены Беаты – медсестры и неутомимой посетительницы провинциальных дискотек, – чтобы никогда больше не обманывать себя уровнем умственного и душевного развития смазливых молодых девушек…
Взвесив то и это, майор решил, что от чоругов его мутит все-таки сильнее.
– Давай с тебя начнем, дочь настоящего мужчины, – сказал он.
Малат просияла. И, глядя в глаза Растову, выпалила:
– Вы правильно решили! Тем более что все в моих словах тесно связано!
– Итак… – Растов попытался ускорить процесс подкручивающим жестом.
Малат вытерла жирные губы салфеткой и громко заявила:
– Константин, я вас люблю с двенадцати лет!
Когда к Растову вернулся дар речи, хватило его совсем на чуть:
– Что?!
– Честно. С двенадцати! Лет. Вас. Люблю. И сейчас! И тогда, у чоругов! Любила!
– Прекрати… Как ты можешь меня любить с двенадцати лет, если ты меня никогда и нигде раньше не видела?
– Видела! Видела! Мой отец вас рисовал!
– Твой отец? Как его хоть зовут?
– Элам Тихшани.
– Но я не знаком ни с каким Тихшани! Не знаю никакого Элама! Я вообще не знаю ни одного клонского художника! Да я и русских-то художников не очень! Не довелось… Ну там разве самых известных, которых в школе проходят… Из Третьяковской галереи! Серов, Суриков, Репин… Арцибашевский, Тутов… Да и все.
Малат отрицательно замотала головой – мол, чушь городите.
– И мой отец тоже вас не знает! И никогда не видел. Но только вот, поглядите…
С этими словами Малат быстро раскрыла свою папку на засаленных тесемках и достала из нее две репродукции пропагандистских плакатов.
На первой картинке был изображен накачанный бугай в желтом гермокостюме танкиста. Он нацеливал свой пистолет на черный, как уголь, шагающий танк, что грозил всему живому на фоне мортально алеющих небес.
(Эта репродукция показалась Растову смутно знакомой, хотя вспомнить, при каких обстоятельствах он недавно видел этот же плакат, у него получилось не сразу.)
Со спины желтую фигуру, конечно, можно было принять за его собственную: косая сажень в плечах, спина фехтовальщика, шея заслуженного физкультурника…
Ну, чисто в теории…
Наверное, там, на Дошанском шоссе, стреляя в танк «Три квадрата», он примерно так и выглядел… Примерно… С точностью до.
А вот на второй репродукции был изображен, несомненно… он, Константин Растов, собственной персоной!
Или его отсутствующий в реальности брат-близнец.
Впрочем, нет, точно не близнец.
Фотогеничный розовый шрам над левой бровью, который Растов приобрел во время падения улья «Гибель и разрушение теплокровным», его гипотетический близнец получить никак не мог!
Итак, на втором плакате он, Константин Растов, изображенный крупно и в анфас, по-дружески тесно, в неподражаемой клонской манере, обнимался с мужчиной в форме офицера Конкордии.
На заднем плане за двумя красавцами, «настоящими мужчинами», некие условные инопланетяне, аморфные, ноздреватые, бахромчатые, похожие на сбежавшее из поселковой пекарни дрожжевое тесто, тянули к белым опрятным городам свои загребущие дрожжевые лапы. От этого-то теста и защищали честной люд два богатыря – клонский и русский…
«Крепи оборону Великорасы!» – гласил призыв на фарси.
Растов еще раз посмотрел на себя-с-плаката.
Зажмурил глаза.
Раскрыл глаза.
Это он. Нынешний. Даже прическа та же, с бритыми висками!
А ведь до встречи с Ниной он стригся совсем не так…
– Когда я вас увидела, ну, там, у чоругов, я вас сразу узнала, даже через стекло… Именно потому, что вас с двенадцати лет люблю! Этот вот плакат, где вы из пистолета целитесь, у меня над кроватью висел. А этот – на кухне. Я когда завтракала, смотрела вам в глаза… У вас они такие… бархатные.
«Бархатные глаза бывают только у женщин», – не сказал Растов.
Сказал же он нечто совсем другое:
– Ну что же, Малат… Это и впрямь чудо. Как твой папа мог знать, что сегодня я буду выглядеть вот так? И что в моей жизни действительно будет такой эпизод с шагоходом?!
Малат распечатала мороженое и принялась методично вылизывать складчатый шоколадный наплыв над вафельным рожком.
– Ну… М-м… Папочка говорил, что ваше лицо пришло ему в видении, – сказала Малат серьезно.
– Значит, твой отец всамделишный гений… И вдохновение у него как у гениев – многомерное… И вневременное.
Что еще Растов мог сказать? Едва ли что-то значительно более умное и абстрактное.
Малат, неохотно оторвавшись от мороженого, продолжала:
– Если честно, мой отец вряд ли гений. По крайней мере, вы первый, кто об этом говорит. Я думаю, тут, в этом деле, во всем виновата эта… ну как ее… «плеромома».
– Плерома? – подсказал Растов.
– Ну да. Про которую чоруги мне говорили… Тот рак, по имени Шчи… Ну, про то, что одно вчера разваливается на два завтра и что это неправильно… Или что правое и левое иногда меняются местами, и это ужас-ужас… Я точно не помню, как там, но общий смысл такой, что если где-то случается слишком много чудес, то в этом порванная плеромома виновата…
– Припоминаю, да. Чоруги уверяют, что умеют сшивать ее при помощи специальных машин. И это именно то, что ты хотела сказать по поводу чоругов, да? – проявил проницательность Растов. Он крепко ухватился за возможность подальше свалить от темы «личное».
– Ну, примерно… Вам же, наверное, интересно знать, почему они меня ментоскопировать хотели?
– Интересно, – соврал Растов.
На самом деле ему куда больше хотелось знать – точнее, не то чтобы «хотелось», скорее уж «было нужно», – как именно погиб капитан Листов. Но перебивать девушку было как-то некрасиво.
«Черт! Никогда не поймешь, как именно следует вести себя с этими шестнадцатилетними барышнями – то ли как с женщинами, то ли как с детьми…»
– И зачем же чоруги хотели тебя ментоскопировать?
– А вас зачем, кстати? – неожиданно спросила Малат и отважно вгрызлась в вафлю стаканчика.
– Меня – потому что хотели узнать, как я управлял одним необычным инопланетным объектом. Но поскольку это скукотная скукота, лучше перейдем сразу к тебе…
– Ладно. Чоруги считают, что и мой папочка, и я – мы очень хорошо чувствуем эту ихнюю «плеромому»… Ну, насчет себя я не уверена. Но насчет моего отца – у него таких случаев, как с вами, было много разных. Он действительно иногда видел то, что будет происходить в будущем… Меня даже мурашки иногда пробирали.
Растов кивнул.
Еще бы не мурашки… Этот танкист в желтом костюме… Чоругский боевой шагоход… А ведь в те годы, когда напечатали плакат, никто, ну то есть НИКТО на клонском пропагандистском конвейере, штампующем такие плакаты, не мог знать, что однажды на Дошанской дороге Константин Растов повстречает «Три квадрата» и прицелится в него из пистолета…
– Ну а ты, Малат? То есть ты тоже можешь видеть будущее, когда рисуешь? – спросил Растов.
– Я не умею рисовать… И будущее вижу редко… Но чоруги считают, что у меня тоже есть этот дар… Что я унаследовала его от отца… В общем, у чоругов шкурный интерес. Они уверены, что раз у меня, как и у отца, талант видеть картинки из будущего, значит, я этих картинок уже видела миллион. И вот надо весь миллион картинок у меня из мозга считать, про запас. А потом можно будет из них собирать разные вещи… Разные пазлы, вот. А на пазлах – будущее. Такая корысть.
– Это ты сама догадалась, про пазлы?
– Нет, мне Шчи рассказал… Я и слова-то такого не знала раньше – «пазлы». Оно русское, да?
– Очень мило со стороны Шчи, – сказал Растов с сарказмом, – что рассказал… По существу же это совсем не мило! А безобразно. С метафизической точки зрения… Знаешь, я вот тебя слушаю тут и думаю: чоруги – они и правда заслужили большую взбучку. Даже бо
льшую, чем пока получили. Значительно большую! Потому что разборзелись они как-то… чрезмерно. Охренели. Хватают несовершеннолетних девчонок из мирного населения и, не моргнув глазом, собираются их ментоскопировать, превращая красавиц в никчемных инвалидов… И все это ради какого-то абстрактного «будущего», ради «пазлов»… А потом еще врут как сивые мерины!
– Врут? – испуганно переспросила Малат.
– Врут, да. Когда я спросил Шчи, зачем они собираются ментоскопировать клонскую школьницу, то есть тебя, он мне что-то начал затирать про эмоциональность и агрессивность, мол, редко когда они сочетаются у женщин так здоровски, как у тебя… А про твоего отца он даже не упоминал… Хотя слово «плерома» я действительно узнал от него.
– Надо же… врал! А мне Шчи говорил, что восхищенные пятого ранга никогда не врут…
– Любимая песня всех врунов – про то, какие они честные. – Растов вздохнул, этот разговор изрядно его утомил. Хотелось одиночества. Хотелось спать.
– У них есть еще одна любимая песня – про то, как они страдают от того, что много кругом обмана. – Малат цинично усмехнулась, вдруг Растову показалось, что ей не шестнадцать, а сорок.
– Откуда ты знаешь?
– Встречалась тут с одним… Из Народного Финансового Альянса.
– С банкиром?
– По-вашему так.
– И?
– Так он мне врал, что не женат.
– Вот же сволочь!
– Сволочь. И баба! Он был как стриптизерша. Как шлюха. Но – мужчина, – добавила Малат и тяжело вздохнула. И сразу же усугубила вздох с простодушием, от которого Растов чуть было не икнул нервически: – Поэтому я решила, что лучше бы мне начать встречаться с вами, Константин… Знали бы вы, сколько раз я видела вас во сне! Особенно в прошлом году, зимой. Да и весной тоже…
Во рту у майора пересохло.
Раньше ему никто не признавался в том, что видел его во сне месяцы напролет.
– Я вчера показывала подругам этот плакат. Говорила, что вы – мой идеал мужчины…
– А подруги?
– Да кто их разберет, – пожала плечами Малат.
– А ничего, что я… ну… не местный?
– Ничего… Война же закончилась. Теперь всем все равно.
– Странно слышать это от предводительницы партизан с Дошанского рудника. «Меч и пламя»… «Победа или смерть», «Эта земля наша»… И тэ дэ.
– Это все в прошлом, – равнодушно отозвалась Малат, словно речь шла о коллекционировании резиновых пупсов или любви к мультсериалу про гуся Федю. – Я уже говорила это майору Илютину. Он мне поверил… Должны поверить и вы!
– Послушай, Малат… – Растов поглядел на часы. У него оставалось двенадцать минут. – Ты – девчонка что надо. Честная. Добрая. Но…
Малат выпрямила спину и поглядела на него со скорбным вниманием обреченной.
– Но я люблю другую женщину.
Во взгляде Малат появилась серьезность.
– И как ее зовут?
– Ее зовут Нина. И я люблю ее так, как никогда в жизни никого не любил. Моя жизнь – она развалилась на две половины. «До Нины» и «при Нине». Каждый раз, когда я целую ее, это как впервые. Я не стану сейчас спрашивать тебя, понимаешь ли ты, что это значит. Потому что знаю: ты меня не понимаешь. Нужно полжизни прожить, пройти через страшные военные дни, через множество влюбленностей-пустоцветов, чтобы наконец узнать, что такие вещи – они в принципе бывают. Я тебя уверяю, когда ты найдешь такого человека, ты сразу поймешь, что это он. И что никакой Константин Растов тебе даром не нужен – хоть с плаката, хоть из визора…
– Но сейчас я уверена, что этот человек – вы! – страстно, а может, упрямо воскликнула Малат.
Растов вдруг узнал в хорошо воспитанной барышне в платье цвета топленого молока ту самую предводительницу партизан из Дошанских копей. Которые фугас, между прочим, умудрились заложить и взорвать. Прямо под его танком.
– Видишь ли, Малат… Отличительная черта «того самого мужчины» состоит в том, что он тоже должен чувствовать, что он – твой, что он – именно для тебя жил все эти годы. В общем, он должен чувствовать то же самое, что и ты. Правильный ключ – он должен подходить к своей замочной скважине. А если не подходит, то это не тот ключ… Или не та скважина. Понимаешь?
Малат молчала. Невидящим взглядом она глядела на заплеванный асфальт между своими красивыми и, со всей очевидностью, выходными лиловыми босоножками. Меж тем ее рука потянулась к последнему пирожку.
– Вы говорите это потому, что мне… семнадцати нет? – голосом злюки спросила Малат.
– Нет, не поэтому.
– Ну а если бы не было ее… – с набитым ртом продолжала она, – этой вашей… не помню? Я вам в принципе нравлюсь?
– Я тобой все время любовался…
– И у раков?
– И у раков.
– И тогда, у штолен?
– И у штолен. Я глядел на тебя в бинокль.
– Здорово!
Грустные глаза Малат вдруг засияли неожиданным торжеством. Ей были очевидно приятны эти свидетельства ее женской силы.
– Вы думаете, я красивая?
– Очень.
Малат улыбнулась. Как ребенок, заслуживший похвалу – все-таки пятерка по арифметике!
– Вот и отец мне говорил, что красивая. Но вы ведь тоже очень красивый… Ваша фигура… И лицо… И волосы у вас такие… И то, как вы говорите… Мы могли бы пойти завтра на праздник гирлянд… Вдвоем… Танцы… Я не буду к вам приставать, клянусь! Дело не в сексе! Мне не надо секса!
Растов умилился. Почти до слез. «Не надо секса ей!»
– Малат, милая, – Растов улыбнулся самой братской из своих улыбок, – это так здорово, что мы с тобой поговорили! И я счастлив, что узнал про плерому… И плакаты отличные.
– Я их для вас принесла, берите! – Малат пододвинула папку к Растову. – У меня дома еще есть…
– И я уверен, что мы могли бы с тобой дружить…
– То есть на праздник гирлянд мы пойдем, да?
– Нет. Не пойдем. Но мы можем, например, переписываться…
Малат угрюмо нахмурила брови и кивнула. И в этот миг из ее глаз брызнули горячие слезы.
Было видно, что она не хочет переписываться. А хочет всего того, что Растов никак не может ей дать. Того, что в ее возрасте способно только присниться…
…Втянув голову в плечи и по-хулигански засунув руки в карманы брюк, майор шагал через парк «Семь добродетелей».
К вечеру народу там становилось все больше.
Пробираясь через ряды гуляющих парочек, лавируя среди требовательно орущих детей, среди лопающихся надувных шаров, шуршащих упаковок засахаренного миндаля и празднично галдящих теток работного вида, Растов думал о том, что Малат – она похожа на пустую чашку. Дорогую, с синей кобальтовой росписью от руки, тонкостенную фарфоровую чашечку. Которая очень хочет, чтобы в нее что-то было налито. Этого хочет даже не она сама, но ее пустота. В эту ценную чашку можно налить кефир. Можно – томатный сок. Или квас. В нее можно насыпать сухой манной крупы. Или налить сметаны. Чашке – по самой ее фарфоровой сути – не так важно, что именно она вмещает. Ей просто страшно пустовать. Не для того ее слепили, обожгли, покрыли глазурью, расписали. Она страстно желает вмещать. Хоть, может, иногда ей и кажется, что она желает только одного: чтобы в нее был налит китайский чай сорта «красный халат», заваренный благообразным мастером с тонкой душой поэта и чуткими руками тренера цигун…
Нет, Растов никогда не станет целовать эти красивые губы временно укрощенной обстоятельствами и майором Илютиным дикарки.
Но он от души желает этим губам быть зацелованными.

Глава 22
Астрономический детектив

Сентябрь, 2622 г. Авианосец «Слава» Планета Тэрта, система Макран 
Прошла еще неделя.
На то, чтобы приводить в порядок родную роту, принимать пополнение матчастью и личным составом, времени Растову категорически не хватало.
Круглые сутки приходилось торчать в госпитале.
Лежать в электронных гробах.
Сидеть, скрючившись, в электронных утробах.
Врачи уверяли его, что все это – «плановое обследование выздоравливающего офицера».
Но Растов подозревал: две трети всех тестов делаются по просьбе родной контрразведки, которая ищет чоругские закладки везде, где может, – начиная от половых органов и заканчивая костным мозгом.
Также он не исключал, что и его мать не удержалась от того, чтобы попросить докторов проверить сына на наличие болезни Киссона-Ялинцева – чисто по принципу «чтоб два раза не вставать». А вдруг у чоругов развилась? На нее похоже.
В общем, Растов кое-как терпел.
Хотя душа, конечно, просилась в кафе у входа в парк «Семь добродетелей», к пенистому клонскому пиву «Счастье рудокопа» с киркой и кебабом на этикетке, к Х-передатчику (Нина!) или хотя бы в книжный магазин. Длинные ряды томиков на фарси успокаивали нервы Растова лучше всяких лекарств…
На авианосец «Слава» майора выдернули прямо из камеры спин-резонансного сканирования.
Вызову Растов обрадовался, как подросток. И на «Славу» бежал, точно на первое свидание…

В просторной инструктажной чаевничали четверо. Громко сербал из ложечки чай с абрикосовым вареньем Бондарович. Пил, отставив мизинец, по-муромски заваренный иван-чай красавец молчун из Главдальразведки – тот самый, уже виденный Растовым на военном совете, что сидел рядом с Александрой. Безмолвно глотали какао из голубых фарфоровых чашек монархического вида два новых постных лица, тоже военные.
Первый ряд кресел инструктажной был завален мягкими прозрачными контейнерами с вещами явно чоругского происхождения. Растов узнал глоббуры, перчатки и шлемы эзошей и, кажется, кибернетический переводчик. Остальные два десятка загогулин он не идентифицировал – по счастью, его плен был коротким.
В отдельной коробке лежал танковый гермокостюм, обожженный и окровавленный. «К.П. ЛИСТОВ» – прочел майор на закопченной нагрудной планке, и ему стало горько той особой, бурящей сердечную мышцу горечью, что знакома только тем, кто терял товарищей в бою. Он отвернулся.
– Присаживайтесь, товарищ майор, – пригласил Бондарович. – Сейчас будем мультики смотреть. Про приключения веселых раков на краю Галактики.
Растов вежливо улыбнулся и с досадой отметил: «А мне чаю даже не предложили».
Пока двое незнакомцев настраивали аппаратуру, он успел познакомиться с капитаном Главдальразведки.
– Я Комлев. Можно Владимир, – полушепотом сказал капитан. – Я должен ввести вас в курс дела.
Назвавшийся Комлевым был майору со дня военного совета интересен, ведь у него было лицо человека, не боящегося темноты, пустоты и холода, умноженных тысячекратно. Только такие и идут в Главдальразведку.
– Мы нашли обломки чоругских навигационных устройств с того улья, на борту которого вас держали в плену. В числе прочего смогли считать с глоббуров чоругского астропарсера протокол о тринадцати последних Х-переходах корабля. Можно быть стопроцентно уверенными, что как минимум один из этих Х-переходов был совершен к планете Арсенал…
– Но это же чудесно! – воскликнул Растов. – Значит, вы узнали ее координаты, так?
– К сожалению, нет. Загвоздочка вышла, – сконфуженно поморщась, пояснил Комлев. – Если бы чоругский звездолет перемещался по Х-матрице при помощи двигателей, аналогичных нашим, ориентируя оси люксогеновых дюаров в упрежденную точку перехода и впрыскивая количество топлива, пропорциональное дальности прыжка, тогда нам не составило бы труда на основании этих данных установить координаты точки назначения. Но вы изволили перемещаться при помощи чоругских Х-ворот, будь они неладны! И чоругский протокол сохранил только абстрактный идентификатор конечных ворот, который нам ни о чем не говорит.
– «Мы прыгнули к воротам “Азов-19”» – вроде такого, да?
– Вот именно. – Комлев нахмурил черные брови. – И таких ворот у них в протоколе семь разных! С безликими идентификаторами!
– То есть мы не знаем ничего…
– Да, – с неожиданной радостью согласился Комлев. – Но у нас есть фотографии. И вы.
– А что я?
– Сейчас мы вместе посмотрим ключевые кадры видеопотока с контрольной навигационной камеры чоругского корабля. И вы поможете нам опознать те кадры, которые сделаны в системе, где расположена планета Арсенал!
Растов не смог на лету ухватить, какая в этом будет польза, но, боясь прослыть тугодумом, охотно закивал.

Из двух сотен кадров Растов с первого просмотра отсеял сто девяносто.
На одних не подходил цвет центрального светила.
На других были отчетливо различимы совершенно другие планеты – ни в чем не похожие на ту, что он видел.
На картинках третьей группы имелись только непримечательные россыпи звезд. Они не сообщали Растову ничего, кроме наибанальнейшего: «мы звезды, и мы существуем».
В то же время бывалый космический волк Комлев, к восхищению собравшихся, почти на всех этих фотографиях узнавал какие-то приметные астрономические вешки.
– Это звезда Арнеб, видимая из района системы ЗН-18720… Ну, примерно, – уверенно заявлял Комлев. – А здесь вот хвост Большой Медведицы. Но – ориентированный почти строго на зрителя… Хоть режьте меня, не знаю, где это. В любом случае далеко за пределами Чоругского Домината…
Нужно ли говорить, что Растов, всегда превыше других качеств ценивший в людях именно способность познавать, был восхищен капитаном? О да, Александра Браун-Железнова сделала правильный жизненный выбор!
В общем, из двухсот фотографий остались десять.
Пять из них имели невысокое качество, потому что были сделаны против света некой крупной красной звезды. В правой части каждого снимка этой серии блестел крупный объект, похожий на выкрашенный серебрянкой детский барабан.
Растову показалось, что это верхний терминал одного из орбитальных лифтов планеты Арсенал. Да и освещение казалось вроде бы похожим…
Что же до Комлева, то он поначалу не мог усмотреть ни одного выразительного астеризма или созвездия, позволяющего оценить местоположение этой звездной системы в Галактике. Однако быстрый разумом Бондарович попросил технических спецов выдать ту же серию с измененным балансом цветов, а также отфильтровать на ней все звезды шестой величины и более мелкие.
Стоило Комлеву бросить один взгляд на изуродованные фотографии – и он расхохотался.
– Как же я сразу не узнал?! Да это система Аж-ет! Я студентом туда на симуляции летал раз пятнадцать! Надо мной еще однокурсники глумились. Мы, мол, к клонским бабам все летаем… А ты – к ракам… Не пробовал, говорили, либидо проверить?
– И Аж-ет это точно не Арсенал? – уточнил Растов, впервые слышавший этот астроним.
– Конечно, нет.
Оставалось ровно пять неотбракованных фотографий.
И на всех была изображена… планета Арсенал!
На двух из них синел северный полярный регион с островками зелени и запоминающимся кругляком летающего наукограда.
Третья и четвертая фотографии запечатлели фрагмент экваториальной эстакады и огромный площадной приемник энергетической гелиостанции.
Ну а пятая – орбитальный лифт и некий крупный звездолет, похожий на морскую звезду.
Растов не знал, как откомментировать этот летающий объект. Пожимали плечами и Бондарович с Комлевым.
– А почему вы думаете, товарищ Растов, что эта «морская звезда» снята на орбите Арсенала? – спросил скептически настроенный Бондарович.
– Орбитальный лифт очень характерной конструкции.
– Ну и чем же она такая характерная? Вы и про объект на фотографии из системы Аж-ет сказали, что это чоругский орбитальный лифт!
– Погорячился.
– Аргументация не больно убедительная…
– В любом случае, – заметил Комлев, – вот эти четыре фотографии, с орбитальной эстакадой и границей индустриальной зоны, по описаниям точно подходят под Арсенал.
– Согласен, – кивнул разведчик. – Ну и как на этой серии фотографий мы можем найти подсказки насчет координат системы?
Комлев надолго задумался, картинно подперев голову рукой.
Он вертел фотографии так и эдак. Разглядывал в огромном увеличении. Затем в монохромном варианте.
И, наконец, в негативе. В этом случае чернота космоса стала молочно-белой, а разбросанные по ней звезды превратились в разновеликих черных мух.
– Ну что там? Какие выводы? – спросил Бондарович, откровенно теряя терпение.
Капитан Главдальразведки поглядел на него взглядом медиума.
– Тут вот какое дело… – нехотя ответил Комлев, потирая пальцами переносицу. – Вот эта чертовня, – он постучал пальцем по маловыразительному астеризму в виде россыпи черных мушек на пятом негативе, – звездное скопление, именуемое у клонов Дахмой. Наши братья по Великорасе считают, что здесь есть некое визуальное сходство с их традиционной погребальной башней… Но все дело в том, что фотография не позволяет судить о расстоянии до Дахмы хотя бы с точностью в сто парсеков. Это значит, что мы установили местоположение системы с планетой Арсенал крайне приблизительно… Искомая система может быть помещена в этакий цилиндр длиной в пятьсот световых лет и поперечником… ну, положим, в двадцать. Внутри этого цилиндра и находится искомая система… Но это ведь тысячи звезд!
Бондарович веско кивнул, удваивая свой безвольный подбородок.
– Понимаю… Хреново.
– Нам бы какие-нибудь еще зацепки, картинки…
Вслед за тем в голову обоим офицерам пришла одна и та же мысль. Они синхронно посмотрели на Растова. Но высказать свою мысль вслух почему-то не спешили.
– Вы о чем молчите, товарищи? – настороженно спросил майор.
Смущенный Бондарович отвел взгляд и, виновато улыбнувшись, сказал:
– Если честно, я понимаю чоругов с их ментоскопом… Вы ведь, товарищ майор, небось, битый час в иллюминатор глядели! Вот бы и нам вашими глазами поглядеть!
– Ментоскопировать? Меня? Ни за что! – сказал Растов как бы в шутку. Но – на сто процентов всерьез.
– Да конечно, конечно! – Бондарович ритуально поднял руки, дескать, я ничего не делаю и не собираюсь.
– Ну правда, товарищ майор. – Комлев просительно поглядел на Растова. – Может, напряжете память? Вспомните какое-нибудь характерное небесное тело? Лучше всего, конечно, яркую туманность выразительной формы… Или, на худой конец, звездное скопление? Ментоскопия – это, конечно, лишнее. Но можем, если надо, гипнотерапевта позвать. У нас, помню, в экипаже похожий случай был… Так гипнотерапевт помог инженеру-двигателисту вспомнить все, что требовалось…
Но Растов уже не слушал. Он сидел с закрытыми глазами и припоминал. Перелистывал страницы книги памяти.
Зачем ему гипнотерапевт?
Гипнотерапевт ему не нужен.
Он сам себя и убаюкает, и психически простимулирует.
– Вообще-то, – начал он неуверенно, – там звездное небо не шибко богатое. Вы и на фотографиях это видите. У меня сложилось впечатление, что система находится внутри газопылевого облака… Из-за чего по некоторым направлениям невооруженным взглядом не видно ни черта вообще… Но вот вспоминается мне только группа звезд, довольно ярких… Серповидная такая…
Бондарович радостно заерзал и стал похож на собаку, которой пообещали скорый выгул.
– Серповидная? – Комлев оживленно подался в сторону Растова. – Большая? В терминах угловых минут? Ну или проще… Если с лунным диском сравнивать, на Земле, то больше или меньше?
Растов снова закрыл глаза. И принялся мерить соответствующую страницу книги памяти школьной линейкой.
– Ну, пожалуй, два диска полной Луны… Или чуть больше… Но не сильно.
Комлев просиял.
– Вопросов больше не имею, – сказал он.
– И? – Это был Бондарович. – Где это?
Перед тем как заговорить, Комлев включил голографическую карту Галактики. Совершая пассы, точно рыбак, вытягивающий непослушный невод, он подтащил к себе и укрупнил внутренний край рукава Ориона, на котором примостился жирный полип Чоругского Домината.
– Смотрите, – сказал Комлев. – Вот примерно тот цилиндр, упирающийся в созвездие Дахма.
Повинуясь манипуляциям капитана, участок карты, похожий на сардельку, загорелся желтым цветом.
– А вот, – Комлев проткнул желтую сардельку ортогонально близ дальнего конца, – направление на то, что товарищ майор назвал «серповидным объектом». В действительности это звездное скопление МЮ-1700 «Колесо». Просто половину ярких звезд, составляющих верхнюю часть обода колеса, заслоняет от наблюдения вот этот очень близкий объект Аро-Панина, – Комлев ткнул в зловещую черную миногу. – Короче говоря, планета Арсенал находится… где-то здесь! – Капитан уверенно очертил сведенными на толщину сигареты указательным и большим пальцами крошечную горошину пространства. – Тут, легко видеть, не более двадцати звезд, их уже можно обследовать полным перебором.
– Превосходно! – с облегчением выдохнул Бондарович. – Я сейчас же высылаю звездолеты-разведчики… И я лично поставлю свечку в корабельной церкви «Славы», чтобы вы не ошиблись!
В этот момент перед ними возник безмолвствовавший доселе технический спец.
– Извините, товарищ капитан второго ранга, – вкрадчивым голосом сказал он. – Напоминаю вам, что полную запись состоявшегося разговора и все сопроводительные материалы мы должны немедленно выслать в Совет Обороны. Подтверждаете?
– А куда деваться? – развел руками Бондарович.

На следующий день Растова снова вызвали на «Славу», во все ту же инструктажную.
Но только на этот раз комната была набита, как голубятня. Да так, что чины уровня капитан-лейтенанта просто стояли в проходах. Подпирать переборку пришлось и самому Растову.
Но он был не в обиде! От широты военных замыслов командования захватывало дух, и руки майора сами потянулись к рычагам!
Растов узнал, что вчера состоялось заседание Высшего Государственного Совета, где выступили Левицкий и его отец. После чего перенос боевых действий на территорию инопланетного врага был одобрен с умеренным преимуществом в два голоса сверх требуемых законом двух третей.
Также ему поведали, что проведенная Х-крейсерами разведка в объемах «горошины» поперечником десять парсеков, которую они локализовали вместе с Комлевым, дала результаты. Планета Арсенал обнаружена!
К слову, выяснилось, что инструментальными средствами и звезда, и планета были открыты давным-давно. Земной астрономии система известна как COROT-240 еще с XXI века. Другой вопрос, что астрономическими наблюдениями на таких огромных расстояниях невозможно было установить, что в системе COROT-240 находится именно планета-завод, а не заурядная безжизненная «суперземля».
Дослушав, Растов поаплодировал вместе со всеми. Отведал изысканную панна-котту в обществе Комлева и Александры, которые были как дети рады тому, что именно впечатления недавнего пленного Растова помогли разведке вычислить доселе невычислимый Арсенал. После чего майор с нежданной теплотой обнялся с особенно белобровым и розовощеким Илютиным, которому тоже предстояло участвовать в операции.
Затем Растов забрал в оперативном отделе предназначенный для него пакет и вернулся в расположение батальона.
Бойцы деловито собрались вокруг командирского танка. Подошли и несколько других офицеров полка.
Растов залез на броню.
– Товарищи! – сказал он, непонятно чему широко улыбаясь. – В июне мы с вами закончили одну войну. А сейчас, в сентябре, нам предстоит закончить другую. Я имею в виду, конечно, войну с альянсом чоругов и ягну…
– Мы с пониманием! – крикнул кто-то из толпы.
– Так вот, нам необходимо разгромить, – Растов прочистил горло, – планету Арсенал. Этот Арсенал – не что иное, как чоругская всегалактическая кузница техники и вооружений. И именно поэтому чоруги держали ее местоположение в строжайшем секрете… Но теперь мы знаем, где ее искать. Разрушением ключевых объектов планеты займутся наши доблестные военно-космические силы. А нам предстоит снискать себе славу в захвате «Круга Вычислителей» – самоходного города, где сидят чоругские ученые. Так сказать, чоругского наукограда…
– Какого-какого града? – поинтересовался из первого ряда Кобылин, вытирая руки о спецовку; как знал Растов, этот жест свидетельствовал о крайней степени интереса.
– Самоходного наукограда, – повторил майор. – Он выглядит как большой летающий корабль. Но летает сравнительно невысоко.
– Тоже на дейнексе, что ли? – спросил Мирошник.
– А шут его знает, коллега, – отвечал Растов. – Кажется, что это, по сути, обычный дирижабль, но, может, есть там и дейнекс-камеры… Так вот, предстоит нам с вами следующее: нас высаживают Х-крейсера. Вы, наверное, знаете, что подобным образом был захвачен конкордианский космодром Керсасп на Паркиде. Но нас-то с вами на Навзар бросали «Буревестниками», не шибко комфортно было…
– Помним, не забыли, – язвительно бросил Игневич.
– Ну вот… Десантные Х-крейсера выйдут из Х-матрицы не где-то «далеко на орбите», а точно по месту. В считаных метрах от поверхности. Поэтому мы достигнем не только оперативной, но и тактической внезапности. Развернемся прямо перед чоругским городом ученых… В этом – основная особенность операции! И, будем надеяться, единственная. Но мы еще обсудим детали на борту Х-крейсера «Алексей Исаев»… А пока у нас есть трое суток на то, чтобы привести в идеальный порядок матчасть и получить от интендантов спецоборудование.
– Какое еще спецоборудование? – насторожился старшина Вергун.
– Я сам пока не знаю… Не успел бумаги дочитать, к вам торопился.
– А про отпуска там начальство ничего не говорило? – спросил лейтенант Бирн.
– Почему же, говорило. И полковник Кунгуров, и адмирал Канатчиков знают, как сильно мы задолбались быть везде надеждой и опорой… Они помнят, что это мы дали отпор чоругским шагающим танкам. И что Вару-20 тоже мы… того.
– И что?
– Кунгуров обещал после операции «Цунами» повышение всем, повторяю, всем участникам. Лично я повышение уже получил – и теперь командую нашим батальоном.
Когда стихли восторженные выкрики, Растов продолжил:
– Также обещан месячный отпуск. А адмирал Канатчиков обмолвился о том, что каждый танкист, который подстрелит хотя бы один движитель чоругского наукограда, будет представлен к званию Героя России.
В толпе одобрительно присвистнули.
– Звезда Героя за один выстрел? Жить можно! – одобрительно осклабился Игневич.
«Может, там не один выстрел, а два боекомплекта и таран… Движители – они разные бывают», – по-думал закоренелый реалист Растов. Но по своему обычаю промолчал, чтобы не подрывать боевой дух вверенного ему подразделения.

Глава 23
Танки в укропе

Сентябрь, 2622 г. Долина реки Агш Планета Арсенал, система COROT-240 
«Радуйся, мама. Улыбайся, папа! Ваш сын теперь комбат», – подумал Растов, глядя на погрузку штабных машин во чрево десантного Х-крейсера «Исаев».
– Эх, хорошо идут! – сладострастно причмокнул Валера Загорянин. Он смотрел в другую сторону – провожал взглядом истребители «ЦЕР-3» «Громобой». – Горжусь Россией!
Загорянин, известный Растову с незапамятных времен – учились вместе в Харькове, – был теперь его заместителем.
Лучшую кандидатуру и представить себе было трудно! В отличие от Растова, который всю войну прокомандовал ротой и о штабной работе на уровне батальона имел достаточно смутное представление, Валера Загорянин только что покинул стены ВКАСВ – Высшей Командной Академии Сухопутных Войск.
Вместо того чтобы – как Растова и сотни других танкистов – готовить Валеру к мясорубкам победных десантов, его в апреле выдернули из рядов действующей армии с должности замкомроты и отправили на трехмесячные курсы при ВКАСВ.
Но война с клонами оказалась короче курсов. Загорянин окончил их только через две недели после легендарного десанта на Паркиду…
В Высшей Командной Академии Загорянин приобрел хроническую непроницаемость и несчитываемость лицевых мышц и некоторую, всегда располагающую к себе дам, столичную осанистость. И вообще стал повышенно державным и чуточку скованным…
А ведь Растов еще помнил, как в казарме, в Харькове, однокашники за глаза обзывали Загорянина «Любимкин». Потому что частенько слышали, как он разговаривает со своей девушкой (или, может, тут должно быть множественное число?), активно привлекая, как сказали бы в ГАБ, «эмоциональный фактор».
И вот теперь они – Растов с Загоряниным – держат под своей рукой огромное хозяйство реорганизованного и пополненного первого батальона!
У них двадцать два танка «Т-14», четырнадцать плавающих «ПТ-50», шесть командирских «К-20», мобильнопехотная рота на «Т-14Б», а также восемь зениток «Протазан» и восемь зенитно-ракетных комплексов «Вспышка-С». А еще целая колонна разномастных бронемашин обеспечения, в которых Растов в отличие от Загорянина немного путался.
Попробуй запомни, что вот эта бронекоробка на восьми колесах несет аппаратуру радиотехнической разведки «Повестка-5», а такая же точно коробка с двумя неприметными рогульками в кормовой части – антенная машина радиорелейной связи «Аллюр-16»!
Причем всей этой спецтехники на батальон выдано полтора лишних комплекта сверх штата, чтобы имитировать работу двух фальшивых батальонных КП!
А все потому, что опыт недельных боев за Синандж показал: чоруги в отличие от хаотических и бесшабашных ягну очень быстро «выкупают» человеческие оргструктуры и сразу же начинают зачищать их командные инстанции с методичностью роботов.
Собственно, предыдущий батальонный штаб чоруги уничтожили в почти полном составе. С ним погиб смертью храбрых и подполковник Зуев…
Весь штабной комсостав батальона, кроме Валеры Загорянина, был для Растова новым.
Но вот экипаж свой – неразлучную троицу Игневич – Кобылин – Помор – Растов притащил в танковый взвод роты управления за собой, чтоб были поближе. Это обстоятельство внушало ему чувство уверенности. Ведь новый экипаж – это как новая кожа. Чтобы привыкнуть – нужны годы, да и то не факт, что получится…
Правда, Растов, как комбат, должен был в бою находиться в командно-штабной машине «К-20» и именно оттуда руководить действиями вверенных ему подразделений. Соответственно, его экипажу предстояло некоторое время сидеть без отца-командира на борту танка «Т-14» со специальным комбатовским номером «555», «три пятерки».
Однако все сказанное относилось к тому случаю, если бы их батальон воевал в более-менее штатных условиях, а не вываливался прямиком в сердце чоругского муравейника. Но в том десанте по совместному велению Кунгурова и Бондаровича истинный штаб батальона засунули в одну-единственную «К-20», где предстояло безвылазно сидеть Загорянину. Растов же имел право в любой миг перескочить из своей командно-штабной машины в сопровождающие его «три пятерки» (они же «Динго Второй» или просто «Динго»), чтобы раствориться среди таких же точно «Т-14» первой роты. К слову, ею теперь руководил герой операции «Метель», душка Лунин.
– Что-то меня штилит, – простонал Игневич.
За «штилит» Растов был готов мичмана прибить. Он уже выучил, что глагол этот является синонимом слова «тошнит» с дополнительным смысловым слоем «вызывает недоумение». Но сейчас Растов был вынужден признать: пребывание на борту Х-крейсера наилучшим образом описывается этим низкопробным жаргонным словцом.
Все дело в том, что чудо-корабль, к созданию которого были причастны и его отец, и младший брат Иннокентий, в отличие от обычного звездолета умел стабилизироваться в граничном слое Х-матрицы. В этом донельзя странном закуте мироздания материя подвергалась самым необычным воздействиям. И материя головного мозга не была исключением… В ней наступал полный штиль .
– Долго еще, командир? – спросил Кобылин, такой бледный, что мог бы играть без грима Кощея Бессмертного в провинциальном театре юного зрителя.
– Должен тебя расстроить, – сказал Растов. – Нас пока даже не разогнали по машинам. А от того момента, как мы рассядемся, до всплытия из Х-матрицы еще минут сорок.
– Но ведь есть и хорошее! – Помор в отличие от товарищей по экипажу выглядел огурцом. – Обычный-то десант бросают с орбиты через атмосферу. У нас бы и болтанка была, и перегрузки… Да вспомните хоть этот гребучий Навзар, когда я лично уже считал, что все, приплыли.
– А здесь разве не будет болтанки? – спросил Игневич подозрительно.
– Да нет же, балда! Х-крейсер – он очень точно прилетает, метр в метр, и при всплытии из Х-матрицы умеет молекулы воздуха этак раздвинуть… Безо всякого вреда для себя и для нас! Мы выйдем прямо над поверхностью планеты именно там, где нам нужно! И – готово, прилетели!
– Скорей бы, – буркнул Игневич и принялся искать на наручном планшете своего скафандра стимулирующую инъекцию позабористей.
– Жри сенокс, он от всего помогает, – посоветовал бывалый Растов.

За пять минут до всплытия последовала команда «надеть повязки!».
Растов был предупрежден, что самая обычная черная повязка при всплытии Х-крейсера призвана защитить глаза от вспышки, вызванной прохождением потока Д-нейтрино. Но как же неохота было ее надевать!
Ради этого пришлось поднять забрало гермошлема и минуты три шевелить неуклюжими пальцами в перчатках. Сначала выковырять повязку из-под ворота, потом расправить, натянуть…
– По отсекам стоять! К всплытию готовиться! – раскатилось по Х-крейсеру. – Даю отсчет по всплытию… Десять… Девять… Восемь…
Через корабль прокатилась судорога: срабатывали приводы, Х-крейсер выравнивался по плоскостям… Хотя о каких таких «плоскостях» можно говорить в граничном слое Х-матрицы, Растов взять в толк не мог.
Некстати вспомнился рассказ отца на последних семейных дачных посиделках. Дорогой Александр Павлович подвыпил, расслабился, чуть ли не впервые за год, и, сидя на своей любимой березовой скамейке, рассказал о том, как первый прототип Х-крейсера сгинул в дробных размерностях пространства. И как после этого едва не решили навсегда заморозить перспективную разработку.
«А ведь если бы поддался общей панике, не было бы у нас флота, который помог выиграть войну», – говорил отец, глядя горячими глазами в пустоту перед собой.
– Два… Один… Всплытие!
Ярчайшая вспышка желтого света резанула по сетчатке глаз даже через ткань, через стекло гермошлема, через плотно сжатые веки.
Х-крейсер качнулся точно корабль, сброшенный со стапелей на воду.
Удар был таким сильным, что сердце Растова прыгнуло и забухало.
«Неужели авария? Стукнулись о планету?»
Но ВКТ благодушествовала:
– Поздравляю с успешным всплытием. Повязки можно снять. Десанту – двухминутная готовность.
Дальнейшие действия Растова были расписаны посекундно.
Опросил офицеров штаба.
Все на месте. Все в сознании.
Включил экраны.
Один из семи не работает – хрен с ним. Его предупреждали. (Ох и суровые ребята эти нейтрино разновидности «Д»!)
Приказал подключиться к инфосистеме «Исаева».
Выполнили.
Полминуты изучал обстановку.
Многое не понял. Был вынужден прицепиться к Загорянину.
– Туман-3, здесь Овен-1. Прокомментируй, пожалуйста. Дальность до объекта «Пуговица» – девятьсот метров? Или я чего-то не понял?
– Все так! – с хмельной веселостью отозвался Загорянин. – Девятьсот! Точность всплытия – филиграннейшая! Честно говоря, впечатлен…
Растов был впечатлен не меньше собеседника.
– Выходит, мы с тем же успехом могли им на крышу обитаемого модуля сесть, так?
– Обсуждались такие варианты, Костя. Эта баба… как ее там…
– Браун-Железнова, – подсказал Растов.
– Ну да… Так вот она и предлагала. Мурмуркала там про эффективность и внезапность…
Растов усмехнулся. «Мурмуркала».
– Ее насилу военинженеры отговорили. Дескать, конструкцию крыши мы точно не знаем. Х-крейсер может прямиком из Х-матрицы в какой-нибудь лес радиаторов всплыть. И обнаружим у себя посреди штабной машины чоругский железный елдак температурой две тысячи кельвинов…
– Согласен, это ни к чему. Километр мы уж как-нибудь. Не гордые.
– Во-во.

Десантных Х-крейсеров в их группе было три: «Исаев», «Соловьев», «Соколов».
Полбатальона десантировались с «Исаева», полбатальона – с «Соловьева».
Третий Х-крейсер, «Соколов», названный в честь знаменитого историка, автора классического многотомника «Падение Америки», – высаживал 22-й зенитно-ракетный полк. Полк имел на вооружении морально устаревшие, но очень мощные ЗРК «Кама».
Собственно, позиция растовского батальона должна была образовать своего рода редут вокруг дивизионов зенитно-ракетного полка, ведь именно ему отводилась важнейшая задача: поразить восемь из шестнадцати движителей объекта «Пуговица» – такое кодовое имя получил чоругский летающий наукоград.
Растов со своим штабом дождался выгрузки из Х-крейсера первой роты и пополз у нее в арьергарде, прикидываясь ветошью.
В это же время ложный штаб батальона, раскрывая на ходу развесистые уши антенн и радаров, выехал из Х-крейсера «Соловьев».
Стоило мехводу Трехину выгнать комбатовскую «К-20» из брюха «Соловьева», как Растов, с облегчением отстегнув фиксирующие ремни, выскочил из своего командирского кресла-трона и нетерпеливо перебрался на крошечную и страшно неудобную башенную сидушку.
Там имелось главное – широкоугольный перископ.
Да-да, Растов не изменил себе и на этот раз, потому что вопреки расхожей латинской поговорке привычка не вторая натура, а первая.
Он должен был увидеть все не на экранах монитора, а в самую обычную оптику производства ИОМЗ – Изюмского оптико-механического завода.
Огромное красное солнце лизнуло глаза горячим языком.
Растов рефлекторно зажмурился. Перевел перископ правее.
Пейзаж напоминал странную помесь Карелии с Филиппинами. Много болот. Прозрачные озера в оправе исполинских хвощей. Разновысокие уродливые сопки, поросшие чем-то вроде десятиметрового укропа с соцветиями цвета свежей экземы…
Растов, который географией ксенопланет никогда не интересовался, предпочитая материи поактуальней, без устали дивился увиденному. «В ужасных условиях живут эти чоруги, просто в отвратительных…»
Прокрутившись на триста шестьдесят градусов вместе с командирской башенкой, Растов наблюдал всюду более или менее однообразные картины. И только на юге поверх сопок из дымки проглядывала индустриальная зона – островерхая, квадратнобокая, присыпанная серой химической пылью.
Там, вдали, неустанно дымили трубы.
Время от времени что-то – пресс? – бухало и громыхало.
Что же до искомого объекта «Пуговица», то его Растов не увидел – линия визирования у этого перископа так высоко не задиралась, а наукоград летел, если верить поступившим данным, на высоте в четыреста метров.

Валера Загорянин был тут как тут.
– Овен-1, вызываю Овен-1!
Растов вздрогнул. «Овен-1» – его позывной.
– Слушаю тебя, Туман-3.
– Разведзонды дали устойчивый захват объекта.
– Отлично! Разрешаю действовать по основному варианту.
Это означало, что роты батальона должны развернуться в линии, которые вместе составят нечто вроде буквы «М». В два верхних угла буквы «М» должны набиться дивизионы ракет «Кама».
Почему так? Почему не выстроиться «коробочкой», например? Потому что так решили наверху. Чоруги, дескать, больше времени потратят на вскрытие группировки сил и ее боевого порядка в том случае, если она будет выстроена вот так вот хитро.
А вот если бы по каким-то причинам дистанция до «Пуговицы» оказалась километров десять-пятнадцать, тогда батальону предстояли бы полные неопределенности и хлопот действия по запасному варианту. А именно: погоня через болота, через рощи хвощей и укропов в направлении, указанном разведкой.
– Вы… гм-гм… товарищ комбат, чем оптическим перископом здесь крутить, лучше бы поглядели на нормальном экране. Там «Пуговицу» прекрасно видно.
Слова были сказаны сидящим слева от Растова в башне стрелком-оператором. И учитывая, что он носил звание старшего сержанта, являлись одновременно и немыслимым хамством, и вызывающим нарушением субординации.
Но Растов сразу узнал это характерное «гм-гм»… С ним в одной башне находился… майор Илютин! Вот так метаморфоза стрелка-оператора!
– Афанасий, вы?! Но откуда?!
– В детском саду у моего младшего… гм-гм… на такие вопросы отвечают «от верблюда», – с булькающим смешком отвечал Илютин, довольный произведенным эффектом. – А если по существу, меня вместе с… гм-гм… взводом оперативников ГАБ впихнули в ваш эшелон десанта прямым приказанием Председателя Совета Обороны, хорошо известного вам Александра Павловича. Нас инкогнито раскидали по разным экипажам. А то чоруги сильно башковитые пошли, могут вычислить нас раньше времени… И тогда все – тю-тю. Прощай, эффект внезапности.
– Ясно, – кивнул Растов. – О ваших задачах спрашивать не буду, своего головняка хватает. Полезу, в самом деле, обратно, погляжу на экраны.

Все еще под впечатлением – надо же, опять Илютин! – майор плюхнулся на свой трон комбата, произведший в свое время фурор на оружейной выставке в Нижнем Тагиле.
Илютин оказался прав.
Зонды и невесть кто еще роились вокруг летающего города, выдавая прекрасную четкую картинку.
Ну что же, приходилось признать, что «Пуговица», почему-то представлявшаяся Растову нелепой раньше, при близком рассмотрении оказалась красивой той особой красотой, что отличала именно инопланетные технообъекты.
Пятикилометровая обитаемая гондола, которая, собственно, и была «городом ученых», напоминала только сошедший со стапелей, еще не успевший обрасти раковинами и паутиной ржавых потеков круизный лайнер.
Белые бока гондолы глянцевито блестели: ни грязи, ни пыли, ни каких-либо надписей.
Одна над другой громоздились многочисленные палубы, расчерченные вертикалями спонсонов-пристроек с круглыми разновеликими окнами. Были ли то жилые дома ученых или лаборатории, а может быть, спорткомплексы или храмы, Растов судить не брался.
А вот теплицы, оранжереи, улиточные фермы и кормовые фурмикарии спутать с чем-либо было нельзя.
Стоило Растову остановить свой взгляд на одном из фурмикариев – стометровом куполе из чоругского монокристаллического стекла, под которым смутно угадывались разновысокие термитники, – как в основании сооружения внезапно распахнулись ворота-гармошка и открылся тридцатиметровый проем.
Растов не мог оторваться. Он впервые видел воочию термитную ферму…
Ему вспомнилось (из какой-то, что ли, научно-популярной передачи), что те многоногие общественные черви, которых принято называть «чоругскими термитами», весят по полцентнера каждый, содержат высокий процент ценных протеинов и годятся в пищу даже человеку!
Затем в памяти вспыхнуло еще одно воспоминание: когда он был ребенком, об этих съедобных термитах горячо дискутировали на Земле. То было десятилетие страстного увлечения всем чоругским – философией, медициной, головоломками. В визоре один за одним выступали ученые-энтузиасты, которые наперебой докладывали, как полезно мясо этих тварей.
Футурологи на государственных зарплатах пророчили: пройдет двадцать лет, и такими фурмикариями покроется вся Луна! И это как минимум, ведь растить термитов гораздо быстрее, чем коров или свиней, и убивать их, кстати, не жалко (в свете чего термитофилия охватила вегетарианцев и борцов за права животных)…
Но в итоге для обычных русских людей чоругская еда так и осталась бессмысленно дорогой, практически недоступной экзотикой. Хотя на Кларе Растову попадался один ресторан, где термит-кебаб, ввезенный контрабандно, можно было отведать за умеренные десять терро – что однажды и сделала, хлопнув двести, мать его первой жены Беаты…
«Но зачем они открыли этот проем? Чтобы проветрить?» – не понял майор, продолжая созерцать фурмикарий на борту наукограда.
– Товарищ майор! – это был Загорянин. – Пошла реакция чоругов на наше появление! Город покидают десятки транспортных средств. Похоже, драпают потихоньку наши ученые…
И действительно: из ворот фурмикария, прямо на глазах Растова, вырвался летательный аппарат, напоминающий гибрид нескольких мотоциклов с земным спортивным планером.
В каждом «мотоцикле» сидело по чоругу. А огромное раскидистое монокрыло, закрепленное над ними, приводилось в движение тремя винтами в защитных решетчатых кожухах.
Не успел Растов и глазом моргнуть, как полкрыла внезапно разлетелись в щепки, машина опрокинулась на борт и камнем упала вниз.
– Кто стрелял?! – заорал Растов. – Кто разрешил?!!
– Так у нас приказ, Костя! – сказал Загорянин. – Никого из города не выпускать! Если они поймут, что можно вот так запросто слинять, мы в итоге захватим только пустые лаборатории! А все ученые – сбегут!
– Есть такой приказ, – подтвердил Илютин. – И я должен следить… гм-гм… за его выполнением. Стрелял я.

Через четыре минуты пятьдесят пять секунд после высадки первые смертоносные снаряды достигли своих целей. Ракеты землян ударили в турбинные движители летающего города, а чоругские аэроторпеды, прорвавшись через плотный огонь зениток, взорвались в расположении штаба батальона.
К счастью, штаб был полностью фальшивым. Все экипажи машин, оставив их работать в автоматическом режиме, предусмотрительно разбежались. Поэтому потери составили двоих легкораненых.
Растов, полностью поглощенный наблюдением за стрельбами зенитно-ракетных дивизионов, уже и позабыл о том, что им была обещана беспрецедентная воздушная поддержка.
Поэтому, когда поднявшиеся с борта Х-крейсера «Гумилев» десятки «Орланов» закрыли небо над его танками, лицо Растова просияло.
Заговорила рация:
– Здесь Хобот! Повторяю, здесь Хобот! Вызываю Овен-1.
– Овен-1 слушает, – отозвался Растов.
Беглый взгляд на травленную по алюминию и привинченную болтами прямо к подбою брони табличку позывных подсказал ему, что Хобот это не какой-нибудь там хрен с горы, а целый комкрыла, капитан второго ранга Роман Селезнев.
– Прошу ваших указаний, – запросил кавторанг. – Какая схема действий? «Зонтик» или «Трезубец»?
Схема «Зонтик» была придумана на случай массированной атаки чоругских дископтеров. Тогда все «Орланы» должны были развернуться на передовом рубеже и защищать батальон от воздушного налета.
Ну а «Трезубец» предполагал использование флуггеров для раскурочивания уцелевших движителей.
– Давайте «Трезубец». А то что-то наш объект падать не собирается.
У Растова было что еще сказать кавторангу. Например, он где-то читал, что чоругские восхищенные страшно любят кончать жизнь самоубийством – как некогда японские самураи. Так что совсем не в их интересах катавасию затягивать… Но дисциплина радио– эфира обязывала, и от культурологического экскурса он воздержался.
– Принял «Трезубец», работаю, – ответил кап-два.

В воздухе над батальоном с каждой секундой становилось все теснее.
Вслед за «Орланами» с борта «Гумилева» подтянулась разномастная стая с Х-крейсера «Ключевский».
«Хагены» инфоборьбы поставили плотную дымзавесу.
Три «Кирасира», выкрашенные в осназовский «мокрый асфальт», волокли СР-сканеры, которыми тут же принялись прощупывать летающий наукоград насквозь.
Ну а истребители «Громобой», посовещавшись с Растовым, присоединились к «Орланам».
Да, объемы воздушной поддержки были воистину беспрецедентны. В интересах одного танкового батальона и одного зенитно-ракетного полка сейчас работали два авиакрыла! И пусть это были сравнительно малочисленные ОСАКР – «особые авиакрылья» Х-крейсеров, – а не полноценные ОАКР тяжелых авианосцев, зато матчасть у них была самая современная!
И вот уже через минуту грандиозный взрыв затмил местное солнце COROT-240 – это разлетелась на куски монструозная турбина движителя, попутно изрешетив обшивку синего технического модуля летающего города на площади в 9 гектаров.
Это решение – бросить все боевые флуггеры против движителей – едва не стоило жизни и Растову, и всем его подчиненным.
Потому как чоруги сопли не жевали.
С ближайшего военного космодрома, который не был проработан бомбоштурмовым ударом землян, просто потому что прорабатывать его было нечем, поднялись пятьдесят семь боевых планетолетов.
Причесывая брюхом заросли укропа на дымящихся сопках, колонна хищных машин понеслась прямо на батальон.
Каждый планетолет выпустил по нескольку дископтеров – так что общее число воздушных целей зашкалило за триста. Парсеры «Протазанов» захлебнулись, перегруженные хлынувшей цифирью.
Все, что могло стрелять и летать, сразу же развернулось против этой орды.
Подгоняемые хриплыми выкриками взводных, танки сорвались с мест и понеслись каждый своей дорогой, рассредоточиваясь.
Но хотя почти сразу были сбиты десятки дископтеров, оставшиеся приближались, и Растов вдруг осознал, что скоро придется отдать приказ «покинуть машины».
Спасайся, дескать, кто может.
Как в тот растреклятый день на Дошанском шоссе.
Ах, как не хотелось отдавать ему этот приказ!
– Хобот! Вызываю Хобот! Да где же вы?! – психовал майор, судорожно стискивая кулаки. – «Зонтик» немедленно! «Зонтик»!
«Не то сейчас размокнем, как сахар под дождем!»
Но кап-два Селезнев не отзывался.
«Может, и нет его уже в живых. Оторвали хобот…»

Их спасли японцы.
Линкор «Ямато», авианосец «Синано» и пять фрегатов, которым удалось пробиться сквозь пояс чоругских крепостей на низких орбитах, с безумной отвагой камикадзе прошили атмосферу и, предшествуемые ударным фронтом раскаленного воздуха, вмиг очутились между атакующими чоругами и обреченным батальоном.
При этом они вели ураганный огонь из лазерных зениток, а авианосец «Синано» строчил флуггерами как из пулемета. В числе прочих, шесть истребителей «Хаябуса» японцы, проходя эшелон 9000, для ускорения процесса выпихнули один за другим практически вручную через шахту поврежденной катапульты.
В общем, чоругам пришлось иметь дело вовсе не с горсткой «Орланов», а с целой стаей хищных, вертких «Хаябус» и крепких «Красных воронов».
Штук двадцать дископтеров один за другим врезались в линкор «Ямато», но полтора километра броневой стали даже не дрогнули! Подумаешь, какие-то дископтеры…
Зато главный калибр линкора, громыхнув так, что завалилась на бок радарная станция дивизиона ЗРК «Кама», снес разом все оставшиеся движители летающего города.
Два следующих залпа «Ямато» перебили фермы, скрепляющие белую гондолу наукограда с грандиозным техническим модулем, поддерживающим эту гондолу в воздухе.
Так что не успел Растов протереть изумленные глаза, а уже по всем радиосетям неслось всеобщее ликование.
– Он теряет высоту!
– Падает!
– Ниппон банзай!
– Нашелся-таки болт с нарезкой!

В эфире нарисовался Валера Загорянин.
– Дело в шляпе! Сейчас эта колымага грохнется, Х-крейсера ее на куски растащат, и нас вслед за тем эвакуируют. Поедем бухать и шашлык ведрами лопать.
Растову хотелось верить, что все будет именно так. Что ведрами.
Но белый круизный лайнер, набитый чоругскими интеллектуалами, пока еще даже не повстречался с землей. На нем сработала система аварийной посадки – о том свидетельствовали данные СР-сканирования, – и миллионотонная громада планировала вниз с неспешностью осеннего листа в безветренный день.
А ведь для того, чтобы всплывшие из Х-матрицы корабли могли начать процесс конструктивного раскрадывания сооружения, его требовалось полностью зафиксировать, обездвижить.
– Знаешь, Валера, – осторожно сказал Растов, – разделю твой оптимизм, когда наши Х-крейсера наконец упрут хоть один кубический метр. А пока что давай подумаем, куда передвинуть батальон. А то есть у меня интуиция, что возможно всякое.
– С этим согласен. Тем более что от летунов только что пришло предупреждение. Изрядная толпа наших хитиновых друзей подходит с северо-запада. Даже не просто подходит, а плывет. Прикинь?
– Где «плывет»? – не понял Растов.
– По реке! Тут же за сопками речка, довольно представительная… И вот они чешут по ней, на тримаранах своих. Вооруженные до зубов.
– Так пусть отработают по ним превентивно, – предложил Растов.
– Я им то же самое сказал! Но они ответили, что связаны боем. И как только – так сразу.
– А японские корабли?
– А японские корабли должны вернуться к своей задаче: валить над нами орбитальные крепости. Иначе оттуда к нам такое прилетит…
– Умгу, – сказал Растов без энтузиазма.
Чутье танкиста подсказывало ему, что единственный грамотный ответ на новую угрозу с реки – наступательный.
Следовало бы поднять сейчас весь батальон до последней машины. Пройти дефиле между сопками. Развернуться прямо вдоль реки – и встретить гадов беглым огнем! Проверить, так сказать, практически: хорошо ли бронируют чоруги свои тримараны, катамараны и хренамараны?..
Но строжайшие приказы не выпускать из виду «Пуговицу» связывали Растова по рукам и ногам.
Он имел право только по необходимости сближаться  с наукоградом. А вот удалиться  от него не мог даже на километр!
В итоге пришлось выстроить уставную позицию танкового батальона в обороне.
На правом фланге оказалась первая рота.
В центре – вторая.
На левом – кто попало и разведрота.
Зенитные средства – батареями, равномерно размазаны.
За спиной Растову очень бы хотелось иметь пару артиллерийских дивизионов. Но вместо дивизионов у него в тылу стояли громоздкие и уязвимые пусковые установки ракет «Кама», практически бесполезные против наземных целей.
Батальон изготовился к отражению вражеского удара и замер.
«Все вымпелы вьются и цепи звенят… Наверх якоря подымают… А что ж там дальше-то? Что дальше? – силился вспомнить Растов. – Ага, вот! Готовятся к бою орудия в ряд – на солнце зловеще сверкают».

Глава 24
Стальные грозы

Сентябрь, 2622 г. Долина реки Агш Планета Арсенал, система COROT-240 
Чоруги атаковали, когда летающий город наконец рухнул наземь.
Первыми заговорили дальнобойные мортиры.
Сам Растов с ними не сталкивался. Но танкисты его роты, воевавшие под Синанджем, рассказывали: чоруги десантировали на спутники планеты Тэрта эти самые мортиры и гвоздили сверхтяжелыми снарядами по Синанджу прямиком через космическое пространство!
Откуда ведут огонь стервецы сегодня, Растов не знал. Но догадывался: место это удалено от зоны их высадки на достаточное расстояние, чтобы не имело смысла призывать на головы чоругских артиллеристов кары небесные с борта «Громобоев».
Шелестящий свист – взрыв.
Свист – взрыв.
Каждый снаряд разрывался как-то по-новому.
То уходил в глубь земли и выплескивал ввысь черно-красные столбы грязи.
То хлопал над головой, как флаг на ураганном ветру, и расшвыривал окрест поражающие элементы комбинированного действия. Они не только пропарывали броню насквозь кумулятивными пестами, но и плевались струями кислоты, которая разъедала и герметичные скафандры, и сталь.
Были у чоругов и зажигательные снаряды, и осколочные.
Пять минут шквального артналета – и позиция батальона полностью потонула в огне, клубах непроглядного дыма и вихре горящих хлопьев (то была сорванная с вековых укропов листва).
Растов не успел перескочить из тонкобронной «K-20» в свой надежный танк, «Динго Второй» – он же бортномер 555, он же просто «Динго», – и теперь, осыпаемый звенящими потоками осколков, обдуваемый ветрами смерти, проклинал все на свете.
Даже офицера службы психологической помощи Кваснова с русой бородкой! Если бы военпсихиатр тогда написал в документах, что майору крайне  нужен отпуск, он, Растов, сидел бы сейчас не в разваливающейся по сварным швам «К-20», а в шезлонге рядом с Ниной. И спорил бы с официантом, достаточно ли кашасы в этой кайпиринье… Тьфу!
– Серия… гм-гм… прошла, – каким-то бумажным голосом прокомментировал Илютин. – Сейчас двенадцать секунд будет тихо.
– Вот бы и правда, – откликнулся Растов.
– Так я все… гм-гм… высчитал. По нас работают три артгруппы из разных районов… Общее число стволов – двадцать два. Время полета снарядов известно, номенклатура уже ясна… Выходит, раз в полторы минуты образуется естественное разряжение плотности, двенадцатисекундный зазор.
Растов уважительно крякнул.
– Вы там, в органах, смотрю, считать умеете.
Следующий снаряд разорвался ровно на тринадцатой секунде тишины – Растов засекал.
Как ни странно, вместе с ним приступ малодушия полностью прошел. И майор, на всякий случай выкрутив громкость почти до предела, зачастил:
– Слушайте, Илютин! Если вы правы, через восемьдесят пять секунд будет пауза! Я выскочу, пересяду в свой танк… Должен успеть! Они пойдут в атаку вместе с последним залпом, а мы их отсюда ни черта не видим! Надо выкатиться вперед хотя бы на километр. Тогда шансы есть. Вы понимаете, что я тем самым нарушу приказ?
– Да делайте что хотите… Я тут посижу пока.
Как только отгремел двадцать второй разрыв – он был особенно близким и чуть было не опрокинул машину набок, – Растов стремглав бросился сквозь раскаленную мглу и буквально на ощупь нашел свой родной «Динго».
Пары секунд ему все-таки не хватило.
Первый снаряд новой серии осыпал его осколками.
Но были они излетными, неспешными. Гермокостюм выдержал, и Растов смог благополучно завершить свое путешествие, захлопнув командирский люк изнутри.
Экипаж был рад. Еще и как!
– Добро пожаловать домой, командир! – быком проревел Кобылин, будто ларингофоны не работали, а он хотел быть услышанным сквозь гермокостюмы и жужжание боевого кондиционера, подчищающего за Растовым порцию ядовитой атмосферы.
– Ой, шеф, рисковый вы… – неодобрительно покачал головой Игневич.
Разрывы сверхтяжелых снарядов оторвали «Динго» от земли. Танк подпрыгнул и плюхнулся обратно в уплотненный взрывной волной воздух, как в воду.
– Вот это стальные грозы! – Кобылина распирало воодушевлением («Кольнулся стимулятором, что ли?»). – Юнгер отдохнет!
– Юнгер? – спросил Игневич. – Где у нас такой служит?
– Неважно! Командир знает!
И только Помор просто радостно скалился, ни слова не говоря.
Что ж, пора было воевать!
Растов перебросился со своим начштаба парой экспрессивных реплик непечатного свойства. Довел свои планы до командиров рот и, выждав с полминуты для того, чтобы приказ как следует вызрел в бошках подчиненных, выдохнул в рацию: «Батальон, вперед!»
Десятки закопченных боевых машин вырвались из огненного ада и, преодолев заболоченную лощину, пошли вперед за своим командиром.
Растов лихорадочно озирался по сторонам, подсчитывая живых и боеспособных. Выходило, что основные опустошения пришлись на вторую роту. Там чоругам удалось вывести из строя пять «тэ двенадцатых».
Насколько пострадали «Протазаны» и тяжелые бэтээры мотопехоты на базе «Т-14», сказать было невозможно, потому что их Растов с собой не взял – наоборот, приказал попятиться, чтобы выйти из-под огня.
Что же до легких «ПТ-50», то в атаку не смог пойти только один танк. Остальные, пусть и малость примятые, бодро мчались, обгоняя Растова и разворачиваясь впереди головным дозором.
Зарываться, впрочем, было никак нельзя. Да и не входило это в планы Растова – обрушиться на чоругов железом и гусеницами, как в бою на реке Птичьей врубились они в центр клонского батальона и таранили «Рахши» широкой грудью…
В следующей лощине Растов машины остановил.
И очень вовремя! Потому что противник уже обнаружил себя. На каждой сопке вырастали черные исполины. Это были уже знакомые русским танкистам боевые шагоходы эзошей.
– С-сукины дети… – шипел эфир.
Но если первое появление шагающих танков на Синандже привело ребят Растова в состояние, близкое к обморочному, то теперь, накачанные инструкторами, прошедшие через специальную учебную программу, бойцы к встрече были готовы… Теперь уже казалось, что шагающие танки – такая же привычная штука, как старый добрый «Рахш».
Растов насчитал тридцать пять шагающих танков и на тридцать шестом считать бросил.
Было ясно, что даже этих вполне достаточно, чтобы смести его батальон с лица земли, почти не понеся потерь…
Также и в дефиле между сопками было заметно некое интенсивное копошенье.
По-куриному переставляя стальные ноги, двигались колонны так называемых «танкеток» – чоругских боевых экзоскелетов, которые Растов видел первый раз в жизни.
Но кроме всей этой машинерии, было еще что-то.
И это «что-то» заставило сердце майора сжаться.
Предваряя цепи танкеток, на русские танки наплывали волны угрожающего приземного движения.
Можно было бы заподозрить, что на них идет чоругская пехота. Дело в том, что эзоши в отличие от восхищенных иногда передвигались не вертикально, а горизонтально, по-тараканьи, что при их анатомии было и рационально, и тактически выгодно.
Но картинка с запущенного зонда сразу развеяла это заблуждение.
Нет, то были не эзоши и вообще не чоруги, а тысячи и тысячи разнообразных ботов…
Как же страстно Растов ненавидел всех и всяческих биомехов!
Их было нелегко обнаружить. В них было трудно попасть. Они жутко засоряли эфир, забивая помехами целые диапазоны. Но главное: они воплощали хаос!
Все же война – это когда один порядок сталкивается с другим порядком.
Воля сходится с волей. Концепция жизни борется против другой, не похожей на нее концепцией жизни.
А какая концепция жизни у искусственных биологических существ, отягощенных механическими имплантами? Правильно, никакой.
Одно копошенье.

Превосходство противника было зримым и подавляющим.
Растов нервно обернулся на тонущий в пыли и дымзавесах город чоругских ученых – падший, а еще совсем недавно паривший.
– Ну что, Валера, не появились наши Х-крейсера? – с робкой надеждой спросил он у своего начштаба.
– Да нет пока… Эта тварь, похоже, шевелится.
– «Пуговица»? – не понял Растов. – Шевелится?
– Ну да. Из второго батальона передают, что из «Пуговицы» выдвинулись гусеничные трейлеры. Кажется, сейчас куда-то поедет… Или уже едет.
(Второй батальон полка находился далеко от Растова, по другую сторону от «Пуговицы». Батальоны изначально, согласно плану, десантировались разобщенно, а затем стягивались к объекту, охватывая его со всех сторон.)
– Вся целиком?
– Похоже на то…
– А куда поедет?
– Хэ зэ.
Растов вздохнул. Выходило хуже некуда… Единственным спасением было бы уклонение от бессмысленного боя с чоругскими танками и, чего уж там, бегство в сферу Х-переноса ближайшего Х-крейсера.
Но не было ни Х-крейсера, ни Х-переноса, ни какого-либо внятного прогноза на предмет того, когда все это появится.
Сил придало появление в эфире Романа Селезнева.
– Эй, за земле! Здесь Хобот! – послышалось в эфире задорное приветствие. – Прошу разрешения атаковать шагающие танки!
– Да какое тебе разрешение?! Гаси их, ракет не жалей!
– Тогда включайте все камеры на запись. Сейчас будет показательная порка! – задорно пообещал Хобот-Селезнев.
Растов вызвал своих.
– Внимание всем, у кого есть реактивное спецоборудование, – сказал он на общебатальонном канале. – Пора дать ботам просраться.
– Есть! – радостно отозвались из разведроты.
Именно там, на борту «ПТ-50», было смонтировано две трети всех поступивших комплектов. Разработанное клонами на базе Вара-20 оружие тотальной биологической войны являло собой по преимуществу архаичные сорокаствольные пакеты направляющих реактивных снарядов. Каждая установка была призвана засеять по восемнадцать гектаров первосортнейшей псевдочумой штамма «Пирамида».
Остальные установки, еще более примитивной конструкции (прямо скажем, то были автоматические многозарядные огнеметы, использовавшие вместо зажигательной смеси жидкий субстрат с вирусами), находились в любимой первой роте Растова.
А лично Лунин – тот располагал даже двойным комплектом, который делал его танк похожим на вьючного осла со старых гравюр…

Разрывались оперенные реактивные снаряды в самой гуще ботов совсем не зрелищно.
Ни огня, ни пламени.
Приглушенные хлопки, быстро оседающий зеленоватый туман. Даже не верилось, что все это способно ощутимо повредить биомехам…
Собственно, на первый взгляд никак и не повредило. Волны продолжали надвигаться с неумолимостью океанского прилива.
Чтобы ободрить себя и своих притихших бойцов, Растов открыл огонь осколочно-фугасными.
То же поспешили сделать и три десятка других боевых машин.
Вот это было дело!
Сотни размочаленных тушек взлетели в воздух. Стройные шеренги распались.
Перед танкистами вроде бы забрезжила надежда… Но уже в следующую секунду твари перешли на бег – оказалось, раньше то был всего лишь прогулочный шаг!
– Это пинцет! – У Кобылина не выдержали нервы.
– Отставить панику! – одернул его Растов, сама невозмутимость. И добавил: – Помор, запускай-ка плазменные резаки… Игневич, давай гранатометы!
В самом деле, боты, которые еще минуту назад находились далеко, за пределом дальности их гранатометов, неслись с такой скоростью, что выпущенная Игневичем очередь легла даже не в головных шеренгах, а где-то ближе к центру боевого построения.
Пули и гранаты, выпускаемые в упор, несли в ряды биомехов страшное опустошение.
Но на место каждой твари, казалось, приходят три новых. И откуда только берутся?!
Теперь уже было кристально ясно, что отразить атаку неисчислимых живых волн обычными средствами батальон бессилен…
Просить помощи было не у кого.
Никакой хобот занебесья ничем помочь Растову не мог. Ведь все «Орланы» до последнего выбивались из сил, сдерживая шагоходы и танкетки на линии сопок.
Да и не смогли бы ракеты флуггеров переломить судьбу боя в районе танковой позиции! Если уже и выставленные на картечь ОФС не особо помогали!
Лучше всего против ботов работала старая добрая плазма резаков. И в те минуты Растов от всей души мысленно благодарил того конструктора, что придумал поставить их на «тэ четырнадцатый».
Оставалось жалеть лишь о том, что резаки не окружают танк по периметру.

Боты, испытав на себе испепеляющую мощь плазменного огня, быстро отреагировали на перемену тактического ветра и начали десятками закапываться под землю.
Еще одна стая биосинтетических хищников резко рванула вбок, обтекая дальний фланг батальонного построения.
Оказавшись в слепой зоне ближайших плазменных резаков, боты споро собрались в восьмиметровое яйцо. Яйцо закрутилось вокруг своей оси и вдруг… рассыпалось!
Боты полетели во все стороны!
Часть – прочь от их позиции.
Часть – прямиком на крышу танков третьего взвода!
– Осокин, внимание! – заорал Растов. – Тебе за шиворот боты лезут! Сейчас попробую помочь!
Подкрепляя слова делом, майор вцепился в казенник командирского спаренного пулемета и, крутнувшись вместе в башенкой, залил «тэ четырнадцатый» Осокина вольфрамом.
В те секунды его сердце было объято детской радостью.
Он. Убивал. Врагов. Зримо.
Вот развалился на куски особенно отвратительный с виду бот, напоминающий трайтаонского скорпионида…
Вот тварь, похожая на древний «Луноход-1» с широкими лапами вместо колес, обслюнявила кислотой ствол пушки и собиралась уже лезть к командирскому перископу, но пули подбросили ее в воздух и разорвали надвое!
Но скоро стволы пулеметов накалились добела…
Все чаще самопроизвольно отключались плазменные резаки…
И теперь уже боты затопили всю позицию батальона.
Растов слышал, как скребутся по шкуре «Динго» чертовы клещи.
Как они режут стволы его пулеметов.
Бурят шурфы для микрозарядов.
Как одну за другой отрывают жалюзи вентиляторов моторно-трансмиссионного отсека в корме.
Слышали это и другие члены экипажа.
– Вот и пинцет, о котором ты недавно говорил, – с грустной улыбкой сказал Кобылину Помор.
– Я им сейчас покажу «пинцет»! – упрямо ворчал Игневич, заряжая магазины в пару «Алтаев», смиренно дожидавшихся своего часа в укладке.
Растов тоже готовился к рукопашной, рассовывая по разгрузке гранаты и дополнительные магазины, когда через парсеки и годы до исчадий чоругского военпрома дотянулась костлявая рука конкордианских микробиологов.
Штаммы, переданные сотням ботов невзрачным зеленым туманом в начале атаки, размножились, дали потомство, которое тоже дало потомство и перебросилось на тысячи и тысячи других.
Это потомство распределилось по всем нейронным цепям и цепочкам.
Пролезло во все щели и щелочки.
Поразило все рабочие жидкости своими спорами. И только тогда почувствовало себя вполне хорошо.
А вот боты – те почувствовали себя вполне плохо.
Потому что их цепи и цепочки, щели и щелочки, а также рабочие жидкости больше не были их собственными. А стали общими с конкордианскими учеными и их жестокими микроскопическими протеже.
И когда сами боты хотели жить, крушить, резать, ввинчиваться и взрывать, конкордианские ученые и их микроскопические протеже хотели, чтобы боты лежали, дрыгали в воздухе лапками и умирали, умирали…
Что и случилось.
Сперва на левом фланге. Затем в центре. И, наконец, вокруг «Динго» Растова.
– Все это видели? – спросил Игневич.
Вопрос был риторическим. Ведь «все» только и делали, что смотрели на массовый падеж враждебных биомехов.
– Надеюсь, у чоругов нет прямо здесь подземных бункеров с резервом, – сказал Кобылин.
– И, кстати, интересный вопрос, осталось ли у кого еще это зеленое говно, – меланхолически произнес Помор.
– У Лунина точно осталось. У него два комплекта… Он вообще из тех, кто по два презерватива надевает.
Реплика принадлежала Кобылину, который тоже, как и Лунин, был офицером. Что позволяло ему некоторые вольности… Однако шутка прозвучала в обществе не вполне офицеров, так что Растов в другой ситуации выдал бы ему за подобные красоты стиля горячих… Но – не в этот раз.
На связь вышел Загорянин:
– Костя, как сам?
– Как сала килограмм.
Повисла пауза.
Кажется, Валере, чей голос звучал нетвердо, как у пьяного, было сейчас буквально нечего сказать. Ему просто хотелось услышать своего командира…
Наконец он нашелся:
– Это хорошо, что килограмм… Не объели тебя боты, значит.

Глава 25
Наукоград убегает

Сентябрь, 2622 г. Долина реки Агш Планета Арсенал, система COROT-240 
Даже после гибели вредоносной орды ботов положение батальона оставалось очень тяжелым, ведь на исходных позициях вдоль реки уцелела половина тяжелых шагающих танков – около двадцати единиц.
Бой с ними Растов мог рассчитывать свести разве что вничью. Причем сточив свой батальон практически в ноль.
Ведь и «Орланы», и «Красные вороны» расстреляли боезапас до последней ракеты, до последнего мегаджоуля, после чего были вынуждены убраться.
Но тут сработал один неожиданный фактор, о котором сам Растов уже и думать забыл.
Развернутый в трех миллионах километров от планеты орбитальный лазер HOPAL-2 уже десять минут как вел свою разрушительную работу воистину титанического размаха.
Он успел взорвать концевой терминал экваториальной эстакады.
Затем два импульса, каждый из которых был эквивалентен ста мощнейшим петербургиевым боеголовкам, обрушились на середину и стартовые сооружения той же эстакады.
В последнем случае лазер испарил объем породы, сравнимый по величине с полуостровом Крым.
Вспышка этого крупнейшего в истории военно-космических сил взрыва была видна даже над «Пуговицей».
Однако Растов и все его бойцы в ту минуту переживали артналет чоругских мортир. А потому они даже не подозревали о том, что сейчас творится на экваторе.
Но если световое излучение достигло их за доли секунды, то сейсмические волны, идущие в сотни раз медленнее, успели подняться от экватора в район Северного полярного круга только сейчас.
Удар был эквивалентен восьмибалльному землетрясению. В русских танках он ощущался как начало нового чоругского артналета: бросок с многократной перегрузкой, на пределе возможностей подвески, и поперечная раскачка, как от сильной взрывной волны.
Но в общем это было для них не смертельно…
А вот для шагающих машин чоругов – высоких, как каланчи, – сейсмоудар стал роковым.
Ломались ходильные конечности.
Срывались с постаментов гироскопы.
Несколько танков просто упали на бок как стояли – будто картонные солдатики, которых малолетний полководец завалил для потехи пальцем.
В одном из танков что-то коротнуло внутри реактора – и вот сверхновая!
Во все глаза Растов и его экипаж смотрели на происходящее вдали. И каждый знал, что эту запись с камер он будет еще пересматривать и пересматривать, десятки раз показывать друзьям и сослуживцам. Мол, бывает же такое, да.
Поначалу никто не комментировал.
Просто не могли поверить своему счастью…
Первым не выдержал Помор.
– Как говорила моя прабабушка Елена Павловна, которая дожила до ста двадцати двух лет, «аще б не Бог, кто бы нам помог».
– Дело говорила, – согласился Растов.

Уцелевшие чоругские шагоходы, опасаясь повторных сейсмоударов, почли за лучшее опуститься на землю и отказаться от атаки.
Растов, в свою очередь, не хотел искушать судьбу и приказал всем отступить как можно ближе к упавшему летающему городу.
Он исходил из того, что в любую секунду мортиры могут снова обрушить на них свою ярость. И только самая тесная близость с хрупкими стенами наукограда, набитого тысячами мозговитых обитателей, могла защитить их от посягновений чоругских артиллеристов.
– Ты поосторожней! – выкрикнул Загорянин. – Не забывай, что хреновина ползет на гусеницах, как и мы с тобой. Как бы она нас не боднула…
– Спасибо за предупреждение, – сказал Растов.
«Ч-черт, действительно, как я мог забыть?! Она же все никак не успокоится! Все никак не станет! Поэтому Х-крейсера и не появляются… Они попросту не могут адекватно рассчитать точки выхода, пока объект движется! Тут и двадцать километров в час – много».
Растов развернул визир и поглядел на ползущую сквозь дым стену наукограда.
«Ну и как эту шельму останавливать? Расстрелять гусеничные трейлеры? Наверное, можно… Но их почти не видно в складках местности! Начнем палить по гусеницам – обязательно заденем нижние палубы. А вдруг там самые ценные конструкторы затаились? Или какое-то сверхважное оборудование? Или что-нибудь этакое взорвется, бочка с пентакварками… Взрыв разнесет половину сооружения – и тогда вся операция потеряет смысл!»
Растов еще раз посмотрел на «Пуговицу». Та, несмотря на размеры, выглядела довольно-таки хрупкой.
Вдруг здравая мысль забрела в голову майора:
«Вот кто наверняка должен в этом всем разбираться, так это Илютин!»
Тут, правда, Растов спохватился, что не знает его позывного, а сам он уже давно находится за пределами той своей «К-20», где майор госбезопасности изображал стрелка-оператора!
Растов вызвал Загорянина.
– Валера, слышь, ты не в курсе, как связаться с майором Илютиным?
– С ке-ем? – не понял тот.
– Майор ГАБ. Он вместе со мной в командно-штабной машине сидел.
– Серьезно, что ли?
– Нет, решил тебя разыграть, что-то скучно стало!
– Так машину твою того… Боты ушатали. Успели.
– Ты про «К-20» говоришь? – В животе у Растова похолодело.
– Так точно.
– Может, он спастись успел? – с надеждой спросил майор.
– Не знаю, не уследил.
– Тогда вопрос к тебе, Валер. Наши летали, «Пуговицу» сканировали. Я так понял, трехмерную схему строили. У тебя она есть?
– Само собой, мы же штаб батальона!
– Шикарно. Перегони карту мне на «Динго», ага? Жду пакета как соловей лета.
– Делаю.
Не дожидаясь получения карты, Растов сразу же вызвал Лунина – ныне комроты-1.
– Здорово, Лунин. Дело есть. Сейчас ты со всей ротой поедешь за моим «Динго». Но взять надо только полностью боеспособные машины. Особенно приветствуются те, что сохранили зеленую отраву.
От известий Лунин в восторг не пришел. Зная темперамент своего командира, он сразу заподозрил за ним желание добить шагающие танки чоругов на сопках.
– А можно поинтересоваться, куда едем? – осторожно спросил Лунин.
– Не боись, шагоходы мочить не будем. На них там вроде второй вылет «Громобоев» пошел. А мы поедем «Пуговицу» брать на абордаж.
– «Пуговицу»? На абордаж? Не было печали…
Лунин воспринял приказание Растова как приглашение к утомительной и выматывающей жилы работе – чем оно и являлось. Он чувствовал себя лошадью, которую не в меру честолюбивый наездник при помощи острых шпор вынуждает взять еще один, такой высокий, барьер…
Танки легко догнали свою добычу. И, выровняв скорости, поползли параллельно курсу наукограда по хрупкому бурелому местных хвощей.
Растов предоставил Помору самостоятельно выбирать оптимальный маршрут, а сам погрузился в изучение полученной от Загорянина трехмерной карты чоругского сооружения.
Майор ожидал увидеть хитросплетение рачьих нор, хаос тоннелей и прочий нелинейный кошмар. Но вместо этого схема являла четкую ортогональную сеть широких продольных и поперечных коридоров.
«Так-так-так… Что у нас тут? Как сказали бы немецкие товарищи, хауптштрассе… А куда она ведет? Да куда угодно! Проходит от носа до кормы насквозь. Рассекает «Пуговицу» на две равные половины… А как на нее попасть? Да легко! Вот имеем как минимум пять поперечных коридоров шириной в два «Т-14». Вопросы в другом… Первый: куда именно мы хотим приехать по хауптштрассе? Второй: как вообще попасть внутрь движущегося сухопутного корабля?!»
Растов посмотрел на Кобылина. Затем в монитор, на Игневича. И, снова же в монитор, на Помора.
Даже по лицам членов экипажа было видно: ответов на вопросы Растова эти бравые герои не знают.
А Лунин?
Комроты тоже получил от предусмотрительного майора схему «Пуговицы». И тоже обещал ознакомиться.
– Лунин, слышишь?
– Слышу.
– А где у нее вход?
– Да полно входов и выходов… Вон, огромные ворота невооруженным глазом видно, – ответил Лунин. – Другой вопрос, что танки наши ни летать, ни прыгать не умеют. А нижний срез любого лацпорта трюмной палубы «Пуговицы» находится на высоте двух «тэ четырнадцатых»…
– Да это я тоже вижу. Я думал, может, ты глубже в схему вник? Может, там гравитационный лифт имеется? Или заземление шириной в хороший пандус?
Лунин на том конце хмыкнул – картина грандиозного заземления, по которому, как таракан по шнурку, может заползти танк, показалась ему забавной.
– Не знаю, товарищ майор, – ответил он. – Можем разве только пострелять наугад… В район замков на откидных аппарелях за воротами – может, повезет и какая-то из них выпадет?
Идея представлялась чересчур безумной. Но Растов был готов уцепиться даже за нее, ведь головоломка казалась неразрешимой!
Он пожирал глазами снежно-белую, почти не испачкавшуюся даже после всех выпавших на ее долю испытаний обшивку «Пуговицы». Он искал подсказку в тайных письменах сварных швов…
Как вдруг случилось настоящее чудо. В какой-то сотне метров от их танка внезапно на шесть лепестков разошелся лацпорт необычной криволинейной формы, и из темных недр пополз наружу провисающий под собственным весом железный язык аппарели.
– Глядите, товарищ майор! – закричал Лунин, который все это тоже наблюдал. – Они распахнули перед нами ворота!
– Я вижу, – сказал Растов. – Вопрос только, кто «они»? Тут есть варианты.
В самом деле, то могли быть предатели-коллаборационисты, увидевшие гибель своих ботов и теперь больше всего на свете желающие поскорее попасть в плен. Но могли быть и коварные, вооруженные до зубов эзоши, завлекающие русские танки в засаду.
– Мое мнение – ловушка, – трезво предположил Лунин, который сразу понял, о каких вариантах толкует командир.
– Мое мнение такое же, – улыбнулся Растов; он любил, когда его понимают с полуслова. – Но другого шанса попасть на борт «Пуговицы» у нас нет. Сделаем так: ты запусти внутрь половину своей зеленой отравы. Превентивно, против биомехов… А я попробую на эту аппарель все-таки запрыгнуть. Когда увидишь, что я нормально проехал по коридору метров сто, веди роту за мной.
Аппарель тем временем вышла из борта корабля на полсотни метров. Нижним краем она то рубила пополам хвощи, то чиркала по земле, обещая в любую секунду надломиться…
Помору потребовалось проявить не только мастерство, но и все свое божественное презрение к опасности, чтобы, уловив ритм раскачки аппарели, в нужный момент ввести танк в крутой вираж и, затопив двигатель по самую крышечку, рвануться к цели на восьмидесяти пяти километрах в час.
«Динго» рубанул правым крылом по торцу аппарели, развернулся в полете едва ли не задом наперед, плюхнулся на черный полимер покрытия и… все-таки удержался!
Чтобы не испытывать судьбу снова, Помор поехал в летающий город кормой. Ну а Кобылин развернул башню стволом по ходу движения, так что худо-бедно сошло за штатную ситуацию…
– Как вы там? Что видите? – жадно спросил Лунин.
– Пока ничего определенного, – ответил Растов. – Похоже на больницу. Только все стены фиолетовые. Если хочешь, сброшу картинку…
– Картинку давайте. Желательно с медсестрами.

Глава 26
Внутри

Сентябрь, 2622 г. Объект «Пуговица» Планета Арсенал, система COROT-240 
Вслед за «Динго» вскочить на аппарель и пробраться на борт вражеского объекта удалось еще четырем танкам: машине комроты Лунина и орлам третьего взвода под командованием Осокина.
После этого аппарель повстречалась с валяющимися на земле обломками японского фрегата «Исокадзэ» и с впечатляющим треском отломалась.
Пока Растов поджидал своих товарищей посреди пустынного фиолетового коридора, он еще раз вник в трехмерную карту чоругского наукограда и все-таки нашел для себя ответ на вопрос, куда же, так его перетак, ехать.
Двигаться надлежало вперед до хауптштрассе, то есть до главного осевого коридора. На нем повернуть налево, в корму. Именно там, среди тучных фурмикариев и роскошных оранжерей, располагались энергетические сердца собственно наукограда. (Более мощные источники энергии находились внутри синего технического модуля, форма которого и дала кодовое наименование всему объекту – «Пуговица»; но технический модуль после огненных ударов землян оторвался и улетел в направлении, которое Растова совершенно не интересовало.)
Энергетических сердец было два, два мезонных реактора.
Именно благодаря их работе вращались гусеницы на многочисленных трейлерах под днищем корабля, приводя все его несчетные миллионы тонн в неспешное, но неотвратимое движение. И, стало быть, именно из-за них, мезонных реакторов, Х-крейсера не могли надежно локализовать объект в пространстве, ведь он с каждой секундой менял координату на шесть с половиной метров!
Выходило, что успех всей операции зависел от того, сможет или нет группа Растова эти реакторы выключить.
«Название нашей истории, если бы кто-то решил придумать ей название, прозвучало бы «Просто нажать на ВЫКЛ»… Или что-то в этом роде… С другой стороны, взять хоть папу – тот карьеру Председателя Совета Обороны начал с одного такого ВЫКЛ, сделанного в нужное время в нужном месте… Может, это пресловутая карма рода?»
Своими соображениями насчет реактора Растов поделился с Луниным.
– Задачу понял, – сказал комроты. – С какой скоростью поедем?
– Километров пятнадцать, быстрее не надо… Но вообще: смотри на меня. Если я ускорюсь, тоже жми, не отставай… Да, чуть не забыл!
– Что?
– Через каждые сто метров распыляй вирусы.
– А если не хватит?
– Рассчитай, чтоб хватило. Ну все, заре навстречу.

До близкой хауптштрассе доехали без приключений.
Похоже, все ученые разбежались по герметичным укрытиям.
Куда подевались орды биомеханических ремботов и обязательная по идее охрана из эзошей, оставалось только гадать.
Но Растов, конечно, предполагал самое худшее: эзоши сгруппировались где-то в укромном месте и устроили засаду. И хотя отсутствие контакта с врагом его слегка нервировало, в целом подобная ситуация майора устраивала: равномерные танковые покатушки без стрельбы и штурма баррикад дарили надежду, что противник вообще не успел отреагировать на их прорыв в нужном темпе. И, даст бог, не отреагирует вообще…
Увы, стоило им выскочить на хауптштрассе и проехать по ней первые метры, как идиллия закончилась.
С ролетным хлопаньем рухнули из-под потолка пожарные переборки. Они закрыли обзор и вперед, и назад. Так что теперь оставалось лишь гадать, какая пакость ждет тебя на следующей стометровке.
Под гусеницы «Динго» выкатились с полсотни разномастных ботов.
Половина из них сразу погибла, раздавленная стотонной махиной, но некоторым все же удалось вскарабкаться на башню, где они немедленно занялись любимым делом – расплескиванием кислоты, долбежкой и бурением.
К счастью, Лунин не зевал.
Его танк залихватски таранил противопожарную штору, и уже через секунду он полил идущего впереди собрата бортномер 555 и зеленой пакостью, и плотным пулеметным огнем.
Растову вдруг подумалось, что вот ведь как забавно с этим антиботным штаммом вышло. Сам же его завоевал тогда, на Варе-20, и сам же от его применения получает выгоду.
Обычно ведь в армии совсем не так. Ты занимаешься изматывающим ратным трудом здесь и сейчас, а потом кто-то, кого ты никогда не видел и скорее всего не увидишь, на другом континенте планеты счастливо выдохнет: «Буду жить».

Растов взвесил «за» и «против» и, сочтя, что «за» перевешивают, выпустил осколочно-фугасный с установкой на контактный подрыв по железной шторе в восьмидесяти метрах впереди по коридору.
Ему показалось, что бездумно таранить преграду нельзя. Ведь за ней пара расторопных эзошей может успеть поставить такую мину, что уши «Динго» улетят на орбиту.
– Вот это правильно! – одобрил решение майора Игневич. – Я тоже хотел присоветовать…
С этими словами мичман радостно добавил в свежую прореху порцию горячих из гранатомета.
– А я бы еще резаки включил, – предложил Помор.
– Резаки – это пока лишнее, – отвечал Растов. – Все-таки пятнадцать тысяч градусов. Как бы не вывалиться сквозь прогоревшее днище обратно, на землю…
– Ну да, тут же палуба… Об этом я как-то не по-думал.
Танк с хищным хрустом смял останки шторы, и сразу вслед за этим в коридоре полностью выключился свет.
«Динго» немедленно врубил прожектора. Полагаться на ноктовизоры, пусть и превосходные, Растову не хотелось – боялся, что неведомая инопланетная техника начнет водить за нос.
В темноте внутренности объекта «Пуговица» как будто уменьшились вдвое, ведь умелым освещением чоругам удавалось создавать некую иллюзию простора.
Стены коридора резко приблизились. Поэтому, когда прожектора выхватили из мрака летящих на зрителя монстров, Растов не удержался и выругался на миллион терро.
У Игневича не выдержали нервы, он истошно завопил и выпустил очередь из пулемета.
В самом деле, это было эффектно. Распустив дюжие щупальца, по ту сторону чоругского сверхпрочного стекла рвались вперед самые настоящие ягну. Числом около дюжины.
Они были настоящими.
Ну или неотличимыми от настоящих.
Ягну находились в банках, подобных тем, в которых когда-то держали самого Растова на борту «Гибели и разрушения теплокровным».
Все ягну были неподвижны и, кажется, мертвы.
«То есть это все-таки скорее музей, нежели тюрьма или вивисекторская», – с облегчением подумал Растов.
Его догадка подтвердилась: спустя секунду по левую сторону от танка открылась следующая витрина экспозиции.
Там стояли существа, которых майор, к стыду своему, вообще не опознал. Он был совершенно точно уверен, что видит подобное впервые в жизни. Ни в академии, ни на гражданке ему таких инопланетян не показывали.
В первое мгновение трехметровые верзилы произвели впечатление гуманоидов. Сверху голова, пониже – верхняя пара конечностей, а внизу – более-менее обычные ноги.
Но по мере того как сознание схватывало все новые детали, становилось ясно: это не гуманоиды. А совершеннейшее безобразие, на фоне которого, скажем, разумные коты-сирхи казались совсем-совсем людьми.
Глаз у неведомых инопланетян имелось три штуки. Также они могли похвастаться несообразной и уродливой конечностью, выпирающей из брюха и раскладывающейся в некое подобие веера. То есть получалось, что в общей сложности у них верхних конечностей три. И ног у них тоже было три…
«Ну и где водится этот кошмар? – подумал Растов со смесью интереса и омерзения. – На планете с тремя солнцами?»
Его экипаж тем временем вовсю глазел на экспонаты справа.
То были существа вообще без рук и без ног (или, по крайней мере, так казалось). Степень их негуманоидности била на сто очков даже трехглазых.
Фигурами они больше всего напоминали классические лаконичные шахматы, но при этом делились не на белых и черных, а на светло-серебристых и темно-серебристых, с жемчужным отливом.
Тела существ имели выраженную осевую симметрию. Так что казалось, их выточили на древнем токарном станке…
Экипаж строил догадки.
– Так это роботы или кто? – Помор, от волнения, конечно, сказал «хто», как это за ним водилось.
– Пишут вон на табличке, что нет, не роботы. А какие-то «глу» . «Сигурд» подсказывает, что на чоругском языке дословно это значит «слепые».
– Конечно, слепые! Глазок-то нет! – топорно пошутил Игневич.
– Так ушек тоже нет… Могли бы глухими назвать. На табличке еще написано, что они «разумная инопланетная форма жизни, превосходящая уровнем технологий ягну»… Чтоб они, кстати, все сдохли от избытка разумности!
Тут Растова осенило. И от прозрения у него даже засосало под ложечкой.
Эти «шахматы», которые «слепые», – не есть ли те же самые «ферзи», что когда-то похищали Кешу? Вначале из лагеря «Артек», а затем – из Крымской Обсерватории?
Догадку Растова подтверждали две как бы лодки, стоящие поодаль в глубине экспозиционного отсека. Они имели тот же нетривиальный жемчужно-металлический отлив, что и сами ферзи, и производили впечатление декораций оперы про нибелунгов.
«Ферзи на серебристых каноэ … – вспомнилось Растову из отчета брата о посещении дивной инопланетной страны. – А ведь многие тогда считали Кешу сумасшедшим!»
Логика экспозиции вроде бы требовала, чтобы следующей разумной инопланетной расой стал мыслящий плазменный кисель из фотосферы красного гиганта или разумные кристаллы, живущие в недрах планеты типа «горячий Нептун».
Но вместо этого из-за стекла на танкистов взглянули две пары живых, показалось даже, смеющихся глаз.
Человеческих.
Мужчина и женщина эталонного телосложения стояли, взявшись за руки, на фоне дорогущего спортивного мобиля производства Южноамериканской Директории.
Растов случайно знал эту модель 2598 года, она называлась «Соледад». Такая была у секретаря его отца по внешним связям, Николая Ортеги. Костю в те годы завораживала способность «Соледад» втягивать в брюхо колеса и превращаться в моторную лодку.
– Вы заметили, что мужик – белый, а баба – смуглая, клонская? Непорядок! – сказал Помор.
– Но ведь так и в жизни бывает! – успокоил Помора Кобылин. – Хоть и редко…
– А подпись прочли?
– Что там?
– Ортакнеж . В чоругском языке это четвертая, наивысшая превосходная степень сравнения от прилагательного «опасный». Сверхнаиопаснейшие .
Факт приятно тешил воинскую гордость хомо сапиенса, но тут командир в Растове взял верх над человеком и зевакой.
– Так, бойцы, отставить ночь музеев, – твердо сказал он. – Нас ждет мезонный реактор.

Глава 27
Квартал Прикладных Физиков

Сентябрь, 2622 г. Объект «Пуговица» Планета Арсенал, система COROT-240 
Когда до пересечения с главным поперечным коридором оставалось полсотни метров и Растов уже готовился всадить очередной ОФС в последнюю штору, Помор резко бросил танк влево.
Смяв легкую переборку, служившую стеной коридора, они оказались в просторном зале, который Растов тут же окрестил для себя «посудная лавка». Там громоздились высокие ажурные стеллажи, доверху забитые разнокалиберными сосудами, кристаллами и стеклянными вроде как скульптурами.
Все это было хрупким донельзя и угрожающе звенело от вибраций. «Динго» легко сокрушил несколько безответных стеллажей и прошил зал наискосок. Сладчайшее из варварств!
– Ты что творишь?! – выкрикнул Растов, адресуясь к мехводу Помору. – Приказа не было тут все крушить!
– Извините, товарищ майор! Интуиция возникла…
– Какая?
– Что перекресток надо объехать. Обязательно.
– Ну-ну… Интуиция это правильно. Интуицию одобряю.
«В самом деле, глупо это – склянки чоругские жалеть», – подумал Растов.
Стена поперечного коридора оказалась значительно крепче предыдущей переборки. Проломить ее удалось лишь после включения плазменных резаков.
Все пространство вокруг «Динго» немедленно заполнилось плотным белым паром, разогнать который удалось, выстрелив из пушки холостым.
Разбежавшаяся от дульного среза ударная волна прогнала весь пар в «посудную лавку».
– Вот теперь прошу вашего решения, – обратился Помор к Растову. – Будем поворачивать направо, чтобы пройти перекресток с неожиданного для чоругов направления? Или ломаем и вторую преграду тоже? Я имею в виду стену поперечного коридора – чтобы потом вернуться на маршрут через соседний отсек?
– Хрен редьки не слаще вообще-то…
– И все-таки. Что бы вы выбрали?
– Саданем в стену из пушки. Посмотрим, что за ней, – решил Растов.
Сказано – сделано.
Снаряд оставил в переборке порядочную дыру.
За ней открылось просторное помещение, ни в чем не похожее на «посудную лавку».
Там громоздились массивные серые станки и трехэтажные установки, похожие на громадные электронные микроскопы.
Вторым ярусом нависала громада, представляющая собой какой-то хитрый ускоритель частиц. Внешне она выглядела как трехуровневая развязка на автостраде, где вместо дорожного полотна – тоннели из тяжелого металла…
Интуиция Помора и осмотрительность Растова спасли их.
– Чоруги справа!
– Они вооружены!
– Огонь!
Здесь, в секторе физики элементарных частиц, засело полтора десятка чоругов из касты вычисляющих и их лаборантов.
Они готовились встретить на хауптштрассе танки теплокровных залпом трех молекулярных дезинтеграторов.
Это было новое экспериментальное оружие, к созданию которого наука теплокровных не подошла и на столетие.
Да и у самих чоругов его были пока ровно три установки – собранные в этой самой лаборатории.
Поток осколков от разорвавшегося снаряда обрушился на крайний дезинтегратор, убил расчет из лаборантов и перебил кабели питания.
Пока чоруги разворачивали два других орудия абсолютного разрушения – а делали они это неспешно, ведь нелегко вручную ворочать пятиметровым дуршлагом с утиным носом концентратора, – Игневич послал из гранатомета длинную очередь, которая повредила еще одну установку.
А расчет третьей установки не стал дожидаться, когда концентратор наведется на танк Растова. Он выстрелил по машине бортномер 64, которая секунду назад показалась из свежего пролома в стене «посудной лавки».
Все преграды, находившиеся на пути широкого глюонного пучка, рассыпались, расплылись, как наваждение сновидца.
Но самым ужасным было то, что вместе с ними потерял плотность, вещественность и танк бортномер 64!
Он словно бы превратился в трехмерную голограмму самого себя.
А затем – затем проектор выключили.
И на месте стотонной машины, на месте ее экипажа остался только туман цвета майской сирени.
– Командир, вы видели? – осторожно спросил Помор. Он не верил своим глазам.
Растов выпустил в чоругов все, что оставалось в барабане. Четыре снаряда.
И только после этого ответил:
– Видел… Молись, чтобы такого  у них было мало.
К тому моменту, как он закончил свою фразу, вся лаборатория уже была охвачена пламенем. А еще через секунду сорвался и рухнул вниз ускоритель.
– Теперь придется через все это… проехать, – сказал Растов, стараясь унять дрожь во всем теле; он был страшно угнетен произошедшим.
– Не вижу с этим особенных сложностей, – ответил Помор с похвальной флегмой.

– У них тут, я так понял, Квартал Прикладных Физиков, – вслух рассуждал Кобылин.
– Почему не химиков? – спросил Игневич ехидно.
– Они жрут энергию тераваттами. Что для физиков вообще характерно. Потому и сидят вплотную к реакторам.
– А химики что, в энергии не нуждаются?
– Все-таки не в таких количествах.
Растов с удовольствием продолжил бы езду к реакторам мимо хауптштрассе, ломая одну лабораторию за другой.
Но возникли трудности.
Следующая лаборатория была перегорожена сверхмассивной стеной. Была она сделана из такой матерой металлокерамики и имела такую внушительную толщину, что Растов не отважился резать ее плазмой (побоялся, что прогорит и провалится пол).
В итоге пришлось вернуться на хауптштрассе, попутно «разломав рачий ремонтик» (выражение Игневича).
Увы, Квартал Прикладных Физиков имел брата-близнеца по ту сторону осевого коридора. И он тоже был набит чоругскими учеными с экспериментальным оружием.
Появления теплокровных они ждали.
Первыми в упор ударили криопушки. Температура вокруг «Динго» упала до минус двухсот градусов по Цельсию. Воздух взрывным образом сжижился, а затем стремительно кристаллизовался уродливыми снежинками на броне танка.
Тут же освободившийся объем был занят воздухом из теплой части коридора, вызвав эффект разрыва среднекалиберного фугасного снаряда.
Из-за того, что броня «Динго» переохладилась на большую глубину, она местами сделалась весьма хрупкой. Взрывная волна снесла с танка поручни, боевой прожектор и многострадальные антенны…
Но в общем и целом это было ничто по сравнению с молекулярным дезинтегратором, буквально развоплотившим «шестьдесят четвертый»…
Танку Осокина повезло меньше, чем «Динго».
Залп двух криопушек пришелся на гусеницу. Та, охладившись до ста градусов по Кельвину, разлетелась на куски, точно была отлита из водяного льда.
– А холодно же, ч-черт! – сказал Кобылин недовольно.
– На термометре-то десять градусов! В кабине, я хочу сказать.
– Печку, что ли, включить? – спросил Игневич.
Ответным огнем криопушки были, конечно, уничтожены.
К нормальной температуре «Динго» и танк бортномер 63 вернулись дедовским способом – Лунинская машина обдала их потоком плазмы. Разумеется, с безопасного расстояния и в самом щадящем режиме.
– Эх, хорошо! Как после баньки себя чувствую! – сказал Игневич.
– Ну ты впечатлительный. Как девушка по имени Весна.
– Это у меня гормоны играют… Волнующая близость конца операции, знаешь ли.

Если верить карте, до реакторов оставалось всего-то полторы сотни метров и одна-единственная противопожарная штора. Правда, более капитальная на вид, чем предыдущие.
Оставшиеся на ходу машины, а их было три, уже изготовились к взлому последней преграды, когда палуба у них над головой испарилась под воздействием контактного молекулярного дезинтегратора.
В образовавшуюся брешь хлынул поток смертоносного сеулия.
Сеулием назвали сверхтяжелый уранообразный элемент, синтезированный корейскими физиками только год назад. У землян он пока что существовал в субмолярных количествах, а вот чоруги уже успели развернуть малосерийное производство бронебойных снарядов из этого удивительного материала!
Благодаря своей исключительной пирофорности и абляционному самозатачиванию сеулий, подобно обедненному урану, идеально подходил на роль материала для бронебойных сердечников и при этом семикратно превосходил уран по проникающей способности!
Всего этого танкисты Растова, надежно удаленные судьбой от новейших научных открытий, конечно, не знали.
Для них обстрел сеулием выглядел как ревущий поток огненных стрел, каждая из которых прошивала танк насквозь, высекая из брони горящую голубую стружку.
– Что это?! – в ужасе заорал Кобылин.
Но ему никто не ответил.
Помор гнал «Динго» змейкой по коридору, старательно уклоняясь от вражеского огня.
Игневич развернул пулеметную башню на корму и пытался выцелить вражескую установку.
А Растов с ужасом наблюдал как издырявленный «шестьдесят третий» занимается языками ненормального, аквамаринового пламени от носа и до кормы.
Все это было бы похоже на оптическую иллюзию, если бы не слышно было криков гибнущих в страшных муках танкистов…
В эфире появился Лунин. Его голос неприятно вибрировал от крайней степени душевного волнения.
– Это что-то невероятное! Калибр – пулеметный, а бронебойность – как у тяжеленной кумы! Товарищ майор, вы там берегите себя!
– Понял тебя! – гаркнул Растов. – Отходи назад!
– Я им отойду назад! – Голос старлея резко изменился, в нем закипела смертельная ярость. – Установка прямо надо мной! Я им сейчас устрою, сука, Новый год!
На танке Лунина распахнулся люк командирской башенки.
Из машины шустро выскочил на броню башни сам командир. В одной руке он сжимал автомат «Алтай», в другой – восьмизарядный штурмовой гранатомет «Очаков».
Не медля ни секунды, Лунин выпустил три гранаты в потолок над своей головой.
Боец былых эпох был бы убит на месте осколками и взрывной волной. Но танковый гермокостюм позволял и не такие вольности…
Как только открылась пробоина, Лунин вскинул к плечу «Алтай» и отправил в пробоину несколько вдумчивых очередей.
В ответ ему прилетел нежданный сувенир – отрубленная пулями чоругская клешня.
Лунин с отвращением отпихнул ее ногой и смачно выругался. После чего отправил наверх все гранаты «Очакова», какие только оставались в барабане.
– Ну, Лунин! Ну, даешь! – Растов испытывал неподдельное восхищение личной храбростью своего бывшего заместителя.
– Даю, – сказал Лунин устало, кое-как возвращаясь в башню. Было видно, что от напряжения ему трудно говорить.
Растову, однако, пора было повелевать.
– Осокин занимается спасением экипажа «шестьдесят третьего». Лунин – за мной!

Плазменные резаки и на этот раз исправно открыли им путь. Два русских танка рванулись что было мочи навстречу неведомому.
Закопченные, изгрызенные осколками, изъязвленные низкотемпературной эрозией, растерявшие половину оптики, средств связи и контейнеров активной защиты, они были не похожи на самих себя.
Силуэты танков изменились так сильно, что в рубиновом полумраке хауптштрассе не всякий признал бы в них машины земного производства…
Вот почему старший сержант Дмитриев, увидев приближающихся чудищ поверх прицела своего «Нарвала», да еще и за спинами отчаянно обороняющихся эзошей, нервно выплюнул в рацию:
– Товарищ майор! Чоруги, кажись, новую поганку завернули! И она сейчас едет прямо к нам!
Майор Илютин в это время вместе с пятнадцатью бойцами – большей и лучшей частью того, что осталось от доблестного опервзвода ГАБ, – держал оборону палубой выше.
Уже двадцать минут они пытались пробиться хотя бы к одному из мезонных реакторов. Но несокрушимые стальные стены стесняли их поперечный маневр, а подтянувшиеся эзоши не позволяли двинуться ни туда, ни сюда по продольной оси корабля.
Шах и мат? Неужели?!
Внизу, на реакторной палубе, Илютин держал только один пулеметный расчет с двумя автоматчиками. И вот от них-то и поступил настораживающий доклад о появлении вражеской техники.
– Ну если эта ваша «поганка» прямо на вас едет, тогда линяйте! – разрешил отход Илютин.
– Понял, товарищ майор, – ответил Дмитриев.
Он собрался уже скомандовать пулеметному расчету следовать перебежками к веревочной лестнице, уводящей наверх, когда стальные чудовища разразились громами и молниями.
На спины эзошей, прикрытые баррикадами со стороны сержанта и не прикрытые ничем со стороны супротивной, обрушился град пуль и потоки плазмы.
И только тогда, в свете ярких вспышек, сержант смог как следует разглядеть «поганку». Ею оказалась русская бронетехника!
– Это наши! Наши! Не стреляем! – завопил Дмитриев и зажег опознавательный белый фальшфейер.

Кобылин тотчас обратил внимание майора на отрадный для взгляда визуальный феномен.
– Командир, то ли чоруги нас обманывают, то ли перед нами… русский осназ? Может такое быть? Или как?
– Ну вообще-то может, – задумчиво произнес Растов. – С нашим батальоном был взвод оперативников ГАБ. Наш старый знакомец Илютин там у них за главного.
– Так, может, пора старому знакомцу весточку послать? Пока они по нас со страху садить не начали?
Зануда Кобылин говорил дело.
– Здесь «Динго», вызываю майора Илютина… Здесь «Динго»…
Слышимость была на удивление хорошей. Илютин отозвался мгновенно.
– Ну наконец-то, Растов, – сказал он бесцветным голосом человека, едва держащегося на ногах от перенапряжения. – Думал, уже никогда до нас не доедешь. Жду-пожду… А ведь мы для тебя все условия создали. Эзошей на себя оттянули, аппарель спустили… Дескать, добро пожаловать…
«Странная у габовцев манера – всякое общение начинать с упреков. Невыводимая профессиональная черта», – промолчал Растов.
– Так это вы?! Вы открыли ворота?! – сказал он, проигнорировав «жду-пожду».
– Ну да! Специально для этого зал управления брали.
– А чего тогда сразу реакторы не заглушили?
– С реакторами осечка вышла. Один чоругский мученик науки командный кабель пилой переэтосамое…
– Пилой?! Кабель?! Насмешил!
– Смех смехом, а звезда – кверху мехом! – зло сказал Илютин. – Час уже из-за него мудохаемся…
– Ладно, я все понял, – сказал Растов. – Что тут резать надо снова?
Он уже привык к тому, что его общение с Илютиным рано или поздно сводится к употреблению его «тэ четырнадцатого» в качестве консервного ножа для той или иной неотворяемой двери.
– Резать? А что, это идея! – оживился Илютин и пояснил: – Мезонные реакторы помещены в специальные металлические саркофаги. Вот их и будем резать!
– А не рванет?
– Не должно вроде, – без должной уверенности пообещал Илютин.
Думать о том, что будет, если мезонный реактор все-таки рванет, Растову совершенно не хотелось.
Поэтому он не думал.
Он просто посасывал поилку гермокостюма, пока плазменный резак выпаривал казавшуюся бесконечно толстой стальную стену, дециметр за дециметром.
Когда в саркофаге образовался лаз размером с танковый люк, в него один за другим пролезли илютинские шустрилы.
Растов, хорошо зная стилистику действий осназа, ожидал громких взрывов и ослепительных световых эффектов.
Но все было по-другому.
Просто стихла всякая, даже легкая вибрация – наукоград остановился.
– Хамбец котенку? – весело осведомился Кобылин.
– Осназ нашел рубильник, – предположил Игневич. – И котенок того… отбился!
– И куда теперь рулить? – спросил Помор.
– Никуда, – ответил Растов. – Впрочем, погоди…
Майор покрутил в пальцах голографическую схему объекта «Пуговица». Прикинул, где всплывет из Х-матрицы ближайший Х-крейсер, выполняющий роль буксира, и, соответственно, где пройдет передний фронт лямбда-сферы… Проще говоря, Растов оценивал, какая часть грандиозного трофея будет перенесена через Х-матрицу их, кормовым, Х-крейсером.
И тут он с неприятным удивлением обнаружил, что лямбда-сфера вот буквально пополам перерубит их «Динго», если танк останется на своем месте!
Об обездвиженном «шестьдесят втором» Осокина с ранеными танкистами из «шестьдесят третьего» и говорить не приходилось! Они рисковали вообще никуда не улететь!
«Вот это будет позор! Оставить разъяренным чоругам, у которых только что украли наукоград со всем населением, на растерзание своих людей!»
– Отставить! – сердито буркнул Растов. – На месте не остаемся! Надо сдвинуться дальше в корму! Насколько это вообще возможно!
Вслед за тем он связался с Осокиным и донес до него свою тонкую мысль про корму. Для надежности – дважды.
– Товарищ майор! Но у меня ведь гусеница порвана! Как же мне двигаться?
– Я об этом помню. Но двигаться придется.
– Что же это получается, пешком идти? Через темноту?
– Получается так.
– И раненых нести? – Осокин чуть не плакал.
– Ладно, уболтал… Высылаю за тобой Лунина! Возьмет твою колымагу на буксир…

…Растов был уверен, что это зрелище запомнится и ему, и чоругам надолго.
В кромешной тьме, при свете лишь двух прожекторов, один потрепанный русский танк волок второй.
Оба торопились, крушили все на своем пути – мудреное лабораторное оборудование, залы для медитаций, непонятного назначения кристаллические сооружения, похожие на замки…
При этом «шестьдесят второй» Осокина, загодя лишенный для буксировки и второй гусеницы, на каждом крошечном болтике грохотал так, что, казалось, наукоград развалится от одних этих децибелов.
Но они успели.
Стоило танку Осокина пересечь условную границу безопасности, проложенную Растовым в двадцати метрах от фронта лямбда-зоны, как на связь вышел командир Х-крейсера «Публий Корнелий Тацит» капитан первого ранга Рымник.
– Внимание всем, говорит «Тацит»! Находимся над точкой четыре. К транспортировке «фрагмента четыре» готовы.
– Это наш, – кстати прокомментировал Илютин и отозвался на общефлотском канале: – Добро пожаловать, «Тацит». Говорит майор госбезопасности Илютин, командующий силами осназ. Фрагмент четыре к транспортировке готов. Мезонные реакторы заглушены. Но имейте в виду: у нас тут полно недобитых эзошей. Прячутся… И еще с нами пятнадцать танкистов.
– Танкистов?! – удивился Рымник. – Но что там делают танкисты? Вы освободили пленных?
– С сегодняшнего утра в состав сил осназа входят тяжелые танки «Т-14»… Вам разве не доложили, Леопольд Феофанович? – угрюмо ухмыльнулся Илютин.

Глава 28
Домой!

Сентябрь, 2622 г. Космодром имени Высшей Справедливости – Кубинка Планета Ишката, система Харп – Земля, Солнечная система 
Х-крейсер «Тацит» перенес Растова и его боевых товарищей на планету Ишката.
Планета эта, к слову, была известна немногим русским людям. Да и то в основном по одиозному клонскому боевику «Рыжие дюны Ишкаты» о войне с чоругами – эта лента имела неожиданно бурный успех в прокате тогда еще мирной Сферы Великорасы…
Ишката, вторая планета в системе белого гиганта Харп, находилась от Земли очень далеко и до войны принадлежала Великой Конкордии. Для жизни хомо сапиенсов она была во всех отношениях неудобна – мала, безвидна, небогата водой и ископаемыми. Но одного достоинства у покрытой песками и спекшейся глиной Ишкаты отнять было нельзя: составом атмосферы и общим, так сказать, фэншуем она прекрасно подходила для жизни чоругов.
Так что командование недолго думало и постановило перемещать похищаемые Х-крейсерами куски «Круга Вычислителей» на космодром имени Высшей Справедливости планеты Ишката…
Растов, Лунин, Осокин и другие танкисты, несмотря на все массажные ухищренья гермокостюмов, едва держались на ногах от переутомления – в первую очередь, конечно, психологического.
Но ощущение того, что уже скоро все, ну то есть вот совсем все, закончится, придавало им сил и способности юморить.
– Могу себе представить, как чоругские ученые офигели! Только что зажигали там, в лабораториях, у себя на Арсенале. И тут – бах-тарарах, пиу-пиу, тыщ-тыщ! Смотрят в окно – а там… другая планета! Как так?! А вот так – простым каком! – фонтанировал неугомонный мичман Игневич.
– Ну это при условии, что они не знают, что такое Х-крейсера, – вяло заметил Кобылин.
– Может, они и знают, чисто теоретически, да только ведь на наших наверняка никогда не летали! Кто б им дал? А тут – такое приключение, – усмехнулся Помор. Когда стало ясно, что «Динго», скорее всего, уже никуда сегодня не поедет, мехвод расцвел.
– А я, пока туда-сюда, стихотворение про чоругов сочинил, – не унимался Игневич. – Вот послушайте, друзья!
И он продекламировал:

Дядя-рак с наукограда
Вдруг проснулся возле Харта!
Вот какой рассеянный
Чоруг с улицы Бассейной!

– Размер хромает, – заметил Кобылин. – В последней строке… И рифма «наукограда – Харта» не сильно точная.
– Придираетесь, товарищ.
– Тем более что звезда называется не Харт, а Харп. – Помор тоже внес свою долю занудства.
– Народ, отставить вирши. Пора наружу выходить, – сказал Растов.

Игневич и Кобылин отправились искать выход из «фрагмента четыре».
Нашли.
Он был достаточно велик для того, чтобы не просто выйти, а выехать, вот прямо на «Динго», с оркестром!
– Говорит Растов! Всем покинуть «фрагмент четыре». Кто может – движется на своих машинах. Кто не может – пешком. Снаружи безопасно. Наши стоят оцеплением, барражирует много вертолетов и флуггеров…
– Так точно, – донес эфир глухой голос Осокина.
«Динго» покинул дымящуюся развалину «фрагмента четыре» молодцевато и победительно. Хоть для хроники снимай!
Кстати, снимали. Ведь сюжет «сын Председателя Совета Обороны воюет наравне со всеми остальными мужчинами Российской Директории, притом в самых что ни на есть горячих точках» пропустить не мог ни один центральный канал.
Однако, проехав по Ишкате метров четыреста, доблестный «Динго»… некиногенично заглох.
– Фильтр вводной того… накрылся. Когда мы через лаборатории ехали, он уже сорван был. А теперь еще и наглотался… Из этих самых рыжих дюн. Песок тут особенно злогребучий… Хуже, чем на Синае, в тыщу раз! – пояснил Помор. – Короче, система настаивает: там надо все менять.
– Надо менять – значит, поменяем… Потом. А пока – экипажу покинуть машину! – скомандовал Растов.
Покинули.
Прикрывая своих героев, над заглохшим «Динго» тут же зависли два боевых вертолета. Они пристально вглядывались в чужеродный «фрагмент четыре», готовые покарать любое подозрительное движение потоком стали и огня.
Было очень странно и в то же время приятно стоять на твердой земле. Без вибраций. Без смены угла наклона. С почти нормальной силой тяжести. Хотелось идти вперед, идти, не останавливаясь…
Человеку из плоти и крови, человеку усталому, человеку Растову оглядываться на «фрагмент четыре» совершенно не хотелось.
Но командиру Растову оглянуться пришлось.
Долг велел.
Мало ли что там?..
Итак, вот он – их удивительный трофей.
Белая громадина с черными подпалинами… Она же «фрагмент четыре»… Она же корма чоругского наукограда.
«Хороша, чертовка! Стоило стараться. Согласен с Александрой».
Объять ее взглядом, охватить мыслью было нелегко.
Где-то теплился пожар. Из-под оторванного листа обшивки текла красно-коричневая маслянистая жидкость. Из разрушенного фурмикария разбегались чоругские муравьишки размером с кабана…
Но за всеми этими малосущественными деталями землянин Растов, восхищенный четвертого ранга, прозревал новую реальность. Прозревал знание, которое еще не раз поможет России в борьбе за достойное место в Галактике.
– А где остальные куски? – спросил Кобылин. – Наукограда, в смысле? И где наш «Тацит», кстати?!
Растов пояснил.
«Тацит», который перенес их сюда, сразу же улетел через Х-матрицу обратно. Он должен был накрыть лямбда-сферой и эвакуировать с планеты Арсенал основные силы их батальона. Но из-за особенностей переноса личного состава и матчасти внешним объемом лямбда-сферы их вывозили не сюда, на глиняные такыры Ишкаты, а на специально подготовленный гелевый космодром лунного Марсопорта.
Что же касается широкой центральной части наукограда («фрагменты» № 2 и № 3), а также его носа («фрагмент один»), то их похищением занимались другие корабли. Тащили они их тоже сюда, на Ишкату, но на другие площадки…

Меж тем продолжался исход победителей из наукограда.
Вот выехал на песок танк Лунина.
А вот вышел пешкодралом экипаж Осокина. Сам Осокин ковылял, опираясь на своего мехвода. Ранение в ногу.
Следом за Осокиным вышел… да-да, майор Афанасий «Гм-гм» Илютин и его осназовцы. Про таких в академии говорили «подорванный». А потом добавляли – «в хорошем смысле».
Вид у осназовцев Илютина был хищный и молодцеватый – энергичные движения, напористые жесты…
Казалось, эти парни совсем не устали.
И ни капельки не замумукались.
«И где их только таких набирают? Выносливость, как у диких малоросских буйволов», – уже в который раз удивился Растов.
– Ну что же… гм-гм… Растов, – удовлетворенно сказал Илютин майору, приблизившись на расстояние рукопожатия. – Показали мы с тобой ракам зумба-фитнес?!
– Что?
– Зумба-фитнес. Ну, дисциплина такая физическая. Как бы танцы… Но и гимнастика заодно… У меня жена инструктором по этому самому… гм-гм… работает.
– А-а… Ну показали, да. Пришлось.
– А им уже и пирожки… гм-гм… везут!
– Что? – во второй раз переспросил Растов.
Он чувствовал себя до крайности неловко: и острота ума, и реакция, и чувство юмора – все это куда-то подевалось.
Исчезло.
Он, здоровенный и еще не старый мужик, словно бы неумолимо превращался с каждой минутой в сжираемого Альцгеймером столетнего пенсионера.
«Это все из-за усталости. Она как радиация. Накопилась, гадина».
– Пирожки для… гм-гм… чоругов! – охотно пояснил Илютин, указывая на несколько грузовиков, которые приближались откуда-то с юга. – Для тех чоругских ученых, которые внутри нашего фрагмента затаились.
– Зачем еще?
– Их без пирожков хрен… гм-гм… наружу выманишь. У них по ихнему… гм-гм… рачьему этикету когда кто-то сдается в плен, тот, кому он сдается, должен пленному предоставить ритуальное… гм-гм… угощение.
– Хм.
– Раки иначе не могут сдаться… Могут только… гм-гм… самоубийством… того.
– А что за пирожки?
– Они должны быть разных размеров, разных цветов и разных качеств. Для самых главных раков – желтые пирожки всезнания и всенепогрешимости… Для тех, что рангом пониже, – розовые пирожки исполнительности… И тому подобное.
– И откуда вам только все это известно, Афанасий?! – искренне поразился Растов.
– Сам… гм-гм… только что узнал… Это клоны все про них изучили… И пирожков этих налепили… У них, в Конкордии, целые институты прикладного чоруговедения… гм-гм… имелись… Они же в отличие от нас реально с чоругами воевать собирались.
– И что институты?
– Теперь работают на нас. Наши товарищи этим институтам сказали: пирожки подготовить. Ну они и подготовили… В тех грузовиках, думается, одних профессоров… гм-гм… три десятка к нам едет… Сейчас начнут тут ксенодипломатию разводить.
– Какое счастье, что мы этого всего уже не увидим! – честно сказал Растов.
– Я бы тоже хотел… гм-гм… поспать… И поесть, – вдруг с детской беззащитностью в голосе признался Илютин. – Ну да ничего… «Авачинск» уже сел.
– И что это нам дает?
– А то, что мы… гм-гм… все сейчас на «Авачинск» следуем. Всей толпой. И там едим. А потом спим. Пока он нас… гм-гм… везет домой.
– Домой на Тэрту, в город Синандж? – уточнил Растов.
– Домой на Землю, в город Кубинка!
Растов вздохнул с облегчением. Счастье есть.
Потом было много чего еще.
Например, оказалось, что в оцеплении стоит не кто-нибудь, а та самая родненькая 4-я танковая дивизия Святцева, в составе которой Растов воевал на Грозном.
Растов, хотя Илютин и торопил его, тепло обнялся со своим бывшим экипажем – Фоминым, Чориевым и Суботой…
Фомин сразу же обрадовал: у него родилась дочка.
– Ты разве был женат?
– Не был. Ну и что? Дочка об этом не знала!
Чориев рассказал, как потерял во время вражеского авиаудара два пальца и как неудобно ему теперь с протезами.
Субота – тот ничего не рассказал. Просто стоял застенчивый.
На «Авачинске» Растов выпил в одиночестве двести грамм терновой настойки – за победу. И, даже не раздеваясь, рухнул на кровать.

А на следующий день Растова встретила Кубинка. Она простуженно чихала, зябко куталась в палантин из дымчато-серых и сизо-молочных дождевых облаков, но выглядела дамой из самого высшего общества.
Потом, прямо в конторе космодрома, зашелестели бумагами формальности. Подпишите здесь, подпишите там… Анализы… И обед в столовой госпиталя, диетический чуть более чем полностью.
А после обеда – еще сто раз «Здрасьте!». И пятьдесят диалогов с стиле «Как дела?» – «Еще не родила!»…
Спрятавшись за автомат с газировкой, Растов наконец позвонил маме – та лежала на столе у врача-космоцевта, который, по ее словам, делал ей какое-то загадочное «мезо», в общем, толково поговорить не удалось.
Позвонил Нине – «недоступна».
К своему коттеджу Растов, уставший за три часа суеты (которую Игневич называл очаровательным диалектизмом – «колготня») как за полный рабочий день, подходил уже в густых сумерках.
Первые желтые листья – липовые и кленовые – живописно мокли на дорожках.
Краснела в скверах спелая калина.
Плоды рябины, изобильными гроздьями свисавшие с ветвей деревьев, посаженных вдоль дороги, обещали, согласно народной примете, длинную и холодную зиму.
Дорогу Растову перебежала кошка, несуразный и крупный метис сноу-шу и русской голубой. Майор звал кошку Пусей и иногда подкармливал.
Кошка благодетеля не узнала. А может, у нее были дела поважнее мур-мур и гр-гррр…
Вдруг Растову показалось, что в гостиной его коттеджа… горит свет.
Первая мысль: ошибся адресом.
Но нет, адрес вроде бы тот, что и раньше, – улица академика Гамаюна, дом шестнадцать.
Просунув руку сквозь прутья, майор осторожно открыл свою калитку, художественную до невозможности, и уверенно зашагал по плотно пригнанным плитам донецкого песчаника к крыльцу дома.
Сразу же включились светильники с датчиками движения, что стояли обочь дорожки.
На веранде коттеджа тоже загорелся свет. Там явно кто-то был!
«Домработница? Решила прибраться к моему возвращению? Сама, по своей инициативе, или мать попросила?»
Растов позвонил в дверь.
С той стороны послышались легкие, слишком легкие для домработницы, в которой было восемьдесят кило здоровой сибирской плоти, шаркающие шажки.
Таинственная обладательница шажков и тапок без задника поглядела на экран видеонабюдения.
Для верности глянула в глазок – а вдруг ошибка?
И через секунду майор услышал… как рухнуло на пол человеческое тело!
Его сердце бешено забилось.
«Все-таки Мария Федоровна… Инфаркт… Или инсульт?»
Майор спешно нащупал в кармане брюк электронный ключ.
Дилиньк!
С первым тактом бетховенского «Подарка Элизе» замок открылся.
– Боже…
На пороге, раскинув руки крестом на домотканой бедуинской дорожке (сувенир из солнечного Синая), лежала… Нина Белкина.

На диване, с нашатырной ваткой под носом, Нина наконец пришла в себя.
Но лишь после того, как Растов трижды обрызгал ее лицо ледяной водой из холодильника и вызвал «Скорую».
– Небритый какой… – сказала Нина, испуганно поглядев на Растова.
Она была бледной, как рассвет на Соловках.
– Как ты? – спросил Растов, осторожно прикасаясь губами к белой Нининой руке.
– Н-нормально…
– Что это было, ась?
– Кажется, обморок. Со мной такое изредка случается, еще со школы… Врачи говорят, вегетососудистая дистония… Принеси чаю, пожалуйста.
Растов принес – на кухонном столе его дожидался пузатый расписной чайник, в котором прела свежая душистая заварка явно импортного происхождения (майор таких прекрасных излишеств отродясь на кухне не держал). Растов нацедил Нине полстакана.
Нина отпила. Еще отпила.
Поставила стакан на пол.
И все это, не отрывая цепкого взгляда от Растова.
– Ты знаешь, Нинок… Это трындец как здорово видеть тебя здесь, – сказал Растов, усаживаясь перед диваном на корточки. – Но скажи мне, о невозможная любовь моя, где ты взяла ключ? У Марии Федоровны?
Нина сделала удивленное лицо.
– Подожди… Ты же сам мне его прислал утром того дня! Ну, вечером которого тебя на Тэрту забрали по тревоге… Написал мне записку от руки: «Я, может, опоздаю чуть-чуть. Ты заходи, располагайся. В холодильнике есть все для жизни, на два-три года вперед».
– Ч-черт… – Растов закусил нижнюю губу и хлопнул себя по лбу ладонью. Мол, надо же было такое забыть! – Точно! Так что, получается, ты с того самого дня… ну то есть все время здесь? – спросил Растов, не выпуская Нинину руку из плена.
– Получается так… И, главное, почему «все время»? Я живу здесь только две недели! Когда стало уже совсем невмоготу… Совсем тяжко… Понимаешь, у себя дома я перестала спать… Перестала есть… У меня вообще было такое чувство, что я тихо крышечкой еду… А когда я сюда перебралась, мне стало чуточку полегче… Хотя ездить на работу – на час дольше, в этом плане неудобно… Но главное – все тут пахнет тобой! Тут твои вещи, твоя одежда… Твои книги… Даже алоэ на подоконнике не поливаешь именно ты, а не какой-то Ваня Иванов…
Растов виновато потупился – алоэ, доставшийся от предыдущего жильца коттеджа, он и впрямь поливал крайне редко.
– То есть ты переехала, чтобы меньше скучать по мне, да? – переспросил Растов. Ему хотелось услышать это еще раз. Еще раза три. Четыре.
– Да… Хотя слово «скучать» – оно очень мягкое… Тут надо какое-то другое… Вроде «умирать без»… Я без тебя, Костенька, именно умирала… Я заканчивалась… Как художественный фильм… Я, Костя, похудела на семь килограмм! Я влезаю в джинсы, которые носила еще студенткой второго курса! Врач прописал мне какие-то успокаивающие таблетки, которые ни хрена не успокаивают, зато от них у меня, извините, все время понос! – Эту тираду Нина произнесла со всей той страстностью, что, знал Растов, была свойственна его любимой.
Растов нежно поглядел на Нину: к слову, на ней была футболка с эмблемой всеармейского марафонского забега (во время которого майор прибежал десятым!), надетая прямо так, без всякого бюстгальтера, и трусики-бикини. Приходилось признать: Нина и впрямь сильно похудела.
– Ты так нервничала не просто так… А потому, что мы с тобой – одно целое, как будто один организм, просто в двух телах… И за последний месяц этому «целому» в двух телах пришлось, черт возьми, несладко, – сказал Растов с неожиданным для себя же самого поэтизмом.
– Костя, милый, в этот раз все было даже хуже, чем в прошлый! На войне с Конкордией воевала вся страна. Всем было страшно и больно. Все были подавлены. Но при этом… едины. А в этот раз у меня лично было такое чувство, что я одна знаю, что там происходит… Одна боюсь и страдаю… Все вокруг такие жизнерадостные… Никто ни о каких чоругах не в курсе! Но теперь, теперь, когда волноваться не о чем, я готова съехать хоть завтра… Только вещи соберу.
– Не надо «съехать». Не надо «вещи соберу»… Я еще до того августовского дня хотел попросить тебя… жить вместе. Здорово, что ты сама догадалась…
– Я вообще-то хотела съехать до твоего приезда, – невпопад оправдывалась Нина, как будто важной реплики Растова и не было вовсе. – Я хотела все вернуть как было… Ведь я же не знала, как ты отреагируешь.
– Да как я мог отреагировать?! – Растов улыбнулся.
– …Но в штабе мне сказали, что тебя привезут только послезавтра… Короче, я решила погодить… И тут – такой сюрприз! Недаром мне ночью приснилось, что я купила себе птичку!
– Ты у меня сама райская птичка… Можно, я тебя все-таки поцелую наконец-то, а? – попросил Растов, когда стало уже яснее ясного, что жизни Нины ничто не угрожает.
– Товарищ комбат… даю вам такое… разрешение! – сказала Нина озорно и обвила холодными руками Растовскую шею.
Их губы, жадные, хронически недолюбленные, губы-сироты, наконец встретились и…
…В этот момент в коттедж Растова – дверь которого все это время оставалась приоткрытой – вломилась бригада врачей «Скорой» с роботом-реаниматором и роботом-транспортировщиком в эскорте.
– На что жалуемся, товарищи? – эдак напористо, словно он оглашал обвинительный приговор, спросил двухметровый детина в белой шапочке и белом халате поверх джинсового костюма. Из-за его шкафоподобной спины робко выглядывал медбрат, как говаривал про таких Игневич, «метр с кепкой».

Через три дня Растов сделал Нине предложение.
Сколько раз он обдумывал этот момент в тиши стеклянной чоругской камеры, за глотком просроченного кокосового молочка!
Перебирал варианты поромантичней: например, почему бы не преподнести ей кольцо на воздушном шаре?
Или, может, в ресторанчике на вершине Ай-Петри, в любимом заведении отца, стыдливого латентного гурмана. Ресторан назывался «Орешек» и имел необычную округлую форму. В сем примечательном заведении, уже десятилетие уверенно входившем в рейтинг «самых-самых», было всего шесть столиков. И бронь такого столика стоила четверть месячной зарплаты трудящегося в нем официанта…
Кухня же в «Орешке» была такой сногсшибательно выверенной, такой изысканно простой, что Растов даже сомневался, стоят ли там вообще за плитой всего лишь люди, а не волшебники-алхимики, которые добиваются гастрономических результатов чистым колдовством напополам с гипнозом… В общем, «Орешек», был уверен Растов, капризной Нине понравился бы…
Рассматривал он и «тихоокеанский вариант»… Разве не здорово: сделать это на вершине Мауна-Кеа, на Гавайях?
Когда-то Растов был там со своей первой, еще школьной любовью Лерочкой… И он не забыл, такое невозможно забыть, то ощущение вселенской гармонии, что овладело его тогда совсем даже нечутким и нешироким сердцем, когда он глядел на пушистую равнину белых облаков, привольно простиравшихся внизу зримым выражением абстрактного понятия «безбрежность»…
Но сентябрь выдался таким дождливым! А Нина, которой категорически не давали отпуск, возвращалась с работы только в 20.00… Какие шары? Какие орешки?
И, наверное, главнейшее: сама мысль о том, чтобы выходить из дома, куда-то там ехать, что-то там делать и необычное переживать, представлялась Растову, плотно вросшему в кожаный диван гостиной, особенно злостным кощунством.

Раздвигая шум дождя, остановился перед кованой оградой коттеджа, увитой клематисом цвета индиго, желтый мобиль такси.
Застучали по дорожке Нинины быстрые каблучки с медными подковками.
Вот дилинькнул «Элизой» замок.
Звук захлопнувшегося зонта – двухместного, смешного.
Вот с зонта льет на керамогранитный пол. Кап-кап-кап…
– Привет военюристу Белкиной от тунеядца Растова! – Растов открыл глаза и отсалютовал Нине нещадно пенящей бутылкой пива. И сразу же, с ловкостью молодой мартышки, вскочил на ноги.
– Взаимообразно! – помахала правой рукой Нина.
В левой руке у Нины – пакет из магазина инопланетных фруктов. Там – ягоды густо-синего цвета, пахнущие корицей. Растов сразу узнал уги-уги, такие растут только на планете Грозный.
Растов втянул ноздрями воздух, в котором осенняя прелая сырость смешивалась с фруктовым райским нектаром. И почувствовал, как легкие его наполняются восторгом.
– Спелые уги-уги! Вот это да! Вот это сюрприз! Ностальгия! – Растов вдруг схватил Нину в охапку и поднял в воздух. Вместе с пакетом.
– Что ты делаешь, я же мокрая! – запротестовала она, удерживая пакет с ягодами на дальнем отлете, чтобы случайно не измазать рубашку Растова едко-фиолетовым, неотстирываемым соком.
Пока Нина снимала плащ, разматывала шарфик и сушила свои тяжелые кудри феном, Растов достал из сейфа кольцо в зеленой коробочке и положил его в карман домашних брюк.
И когда они сели за ужин, когда Нина отведала его фирменных подгорелых гренок с зеленью и помидорами – такова была вершина кулинарных умений Растова на тот момент, – когда пригубила из бокала с краснодарским божоле, майор тайком достал заветную коробочку, выскользнул из-за стола и опустился перед Ниной на правое колено.
– Нина… Нина Белкина… Прошу тебя… стать моей женой! – Растов поднял коробочку с кольцом на уровень Нининой груди и смиренно опустил глаза.
– Ой…
Нина часто-часто задышала и закрыла губы обеими ладонями.
Отвернулась.
Ее красивый маникюр цвета отполированной нержавейки подмигнул столовому хрусталю.
Глаза Нины стали вдруг круглыми, испуганными, но… счастливыми.
– Костя, а ты… вообще… не боишься, что я снова упаду в обморок?
– Боюсь… Но охота пуще неволи, Нинок! – Растов поглядел на нее с мольбой. – Так как, ты согласна?
– Господи…
Нина промокнула губы салфеткой, вместе со стулом отодвинулась от стола. Затем опустилась на колени рядом с Растовым и обняла его.
– Господи, Костя, я ждала тебя с войны, как я теперь, после этого, могу быть «не согласна»?!
– Честно тебе скажу: я бы, наверное, не смог…
Нина робко приняла коробочку зеленого бархата.
Там, в шелковом гнездышке, покоилось исполненное спокойного достоинства золотое кольцо с красивым бледно-розовым камнем.
Камень щедро играл искрами в свете многочисленных ламп – зачаровывая и обещая дивные призрачные дива на годы вперед.
– Ах! Како-ое! Надо же! – ахнула Нина. – Это бриллиант?
– Нет. Это сеулий. Нерадиоактивный изотоп одного из редчайших элементов. Он в два раза тверже бриллианта.
Нина всплеснула руками.
– В два раза? Это немыслимо, Костя!
– Так мы женимся?
– Угу… – деловито бросила Нина. – А можно мне пока кольцо примерить?
И только в этот момент Растов понял, что его личная стальная гроза наконец отгремела.

Глава 29
На мысе Хобой

Сентябрь, 2622 г. Озеро Байкал Планета Земля, Солнечная система 
Церемония награждения проводилась не в уютной заевшейся Кубинке, о нет.
Кубинка – это слишком мелко. Нет в ней эпичности, соответствующей большому военному подвигу.
Посему награждать было решено на берегу Байкала, на рукотворном церемониальном моле близ мыса Хобой – того самого, на каменном боку которого были высечены лики русских героев: танкистов, летчиков, разведчиков, связистов…
Что такое мыс Хобой, знал каждый русский мальчик и каждая вторая русская девочка.
Многие школы устраивали экскурсии на Хобой 1 сентября.
А на 9 Мая на мысу имело место настоящее столпотворение. Шуршали упаковками букеты, гудели с парковки, скликая своих, экскурсионные автобусы.
И вот сегодня, 15 сентября 2622 года, когда вручались государственные награды героям войны с чоругами и ягну, народу было – как на центральном городском рынке в базарный день!
Растов бывал на Хобое дважды – однажды в девятом классе и еще раз – на втором курсе академии. Оба раза он помнил смутно – и каждый по своим смешным причинам.
И вот, надо же, третий…
Поднимаясь на мраморный помост по титаническим ступеням, в которых было что-то древнеперсидское, по крайней мере, Растову сразу вспоминались никогда не виденные им вживую руины древнего Персеполя, майор робел как мальчишка…
И тот факт, что моральную поддержку ему во время этой церемонии будут оказывать не только с боями взявшая отгул военюрист Нина Белкина, не только ради такого события прошедшая цикл омолаживающих процедур фантастической цены мать, но даже и отец, нужный тысяче человек одновременно папа (для которого было зарезервировано красное бархатное кресло по центру президиума), Растовский мандраж нисколько не успокаивал… Хоть валерианку пей!
От валерианки майор кое-как воздержался.
А вот от коньяка – не смог.

Церемонию награждения вел главком Николай Федорович Пантелеев – адмирал, чьи мужество и выносливость подверглись суровому испытанию и в дни войны с Конкордией, и в дни войны с чоругами.
Достаточно сказать, что операция «Циклон» – нападение на планету Арсенал, похищение наукограда, разрушение орбитальной эстакады и лифтов – стала третьей по размаху операцией российских ВКС, и без гения Пантелеева она была бы попросту невозможна. С точки зрения Растова, правда, воевали одни только Х-крейсера и еще японская эскадра. Но майор не знал, что работу орбитального лазера HOPAL-2 прикрывала и обеспечивала такая армада, какую, может, не собирали и для штурма Паркиды.
Легендарного Пантелеева, которого еще величали «Страх и Трепет» – по названию его единственного печатного труда о поддержании морального климата в союзных войсках, – Растов никогда не видел вблизи.
И его сухощавая, с чистым античным профилем фигура, и его размашистая биография (мол, спит три часа в день, два часа в день занимается гималайской йогой, вегетарианец, мастер спорта по шахматам, отец восьмерых детей и двадцати внуков) восхищали его…
Вручать ордена и медали должен был высокопоставленный армейский командир, маршал бронетанковых войск Михаил Геннадиевич Плиев.
Плиева майор Растов знал значительно лучше. И боялся чуть меньше. (Даром, что ли, Плиев учил трехлетнего «Косеньку» кататься на деревянной лошадке?)
В маршале было много трагического. Сын и дочь, звездолетчики Главдальразведки, погибли в экспедиции. Жена-врач скоропостижно скончалась от неизлечимой болезни, которую подцепила у безобидных сирхов… Над жарким пристрастием Плиева к мини-песикам породы «московская бабочка» армейские неустанно подшучивали. Но как-то по-доброму. Без гадостей…
Растову с детства нравилось открытое лицо Плиева и его цепкий взгляд человека, хорошо укорененного в реальности.
«Принять награду из рук такого воина – вот она, настоящая честь!»
На церемониальном моле собралось немало народу.
Спиной к дороге, ведущей на космодром Байкальск, выстроились, по родам и видам войск, пять сводных рот. Одна из них включала в себя и до самых бровей героических танкистов Растова.
Ближе к дороге, ведущей на мыс Хобой, располагался красиво задрапированный стол с президиумом. (Место отца по-прежнему пустовало; мощную бороду владыки Улан-Удэнского и Бурятского не узнать было невозможно, как и Сыча – «Товарища Категорически Против».) Перед президиумом был разложен алый, как спелый крымский томат, шерстяной ковер с длинным ворсом, а на самом его краю примостилась золоченая трибуна. Место за ней занял Пантелеев.
Первыми за наградами вышли четверо неизвестных Растову зенитчиков.
Пантелеев объяснил, что это именно они пускали по техническому модулю ракеты «Кама», и хорошо пускали!
За ними выбежал еще один, пятый зенитчик с негибкой улыбкой киношного робота-экстерминатора.
О! Вот этого-то Растов наконец признал и без анонсов Пантелеева.
То был Кармацкий – командир батальонного дивизиона ПКО в операции «Метель». А вот при захвате «Пуговицы», пояснил Пантелеев, Кармацкий командовал уже бригадой ЗРК «Вспышка-С» и тоже отличился.
В общем, именно эти пятеро первыми попали в движители чоругского наукограда.
«Крутые перцы, что еще сказать?»
Растову страшно, до чесотки, хотелось поделиться своими мыслями – относительно зенитчиков и вообще – со стоящим рядом Луниным.
Однако разговаривать во время церемоний награждения – и это Растов знал еще со срочки – было не только категорически запрещено Уставом, но еще и считалось вопиющим некомильфо.
Поэтому свои соображения Растов проглотил до фуршета – там будет время перемыть всем кости.
И, пока в очередной раз играли гимн, он мечтательным взором окидывал трибуны для гостей, прессы и семей награждаемых – одновременно и далекие, и близкие (трибуны располагались не на церемониальном моле, а на, так сказать, материке – амфитеатром спускались по подошве горы к озеру).
Растов искал глазами Нину и мать. Конечно же, сразу нашел: обе сидели по центру третьего ряда и явно о чем-то сверхважном сплетничали. Правее трибуны привлекала к себе внимание дорога из красного асфальта с белым червяком разделительной полосы…
Тем временем Пантелеев объявил некоего артиллериста.
Но Растов был слишком увлечен созерцанием ландшафтов, чтобы вникать.
«Зачем пространство комплекса на мысе Хобой организовано именно так? Зачем строили этот гигантский церемониальный мол? Когда награждать можно везде, хоть бы и на Красной площади? Почему трибуны так далеко? Зачем все так сложно?»
Растов, не склонный к какой-либо театральности, замысла гигантомана-архитектора вообще не понимал.
А вот будь майор, как сказали бы в старину, «более медийным», он бы сообразил: когда гражданские находятся на материке, а награждаемые – на моле, отважно врезающемся в серые воды, и высокие лики героев сияют со скалы, – картинка получается значительно более впечатляющая и красивая, чем картинка из помещения или с площади. Вдобавок зрители-лики-трибуны образуют некую метафизическую троицу единения народа с армией на почве прошлого России, и это единство, может быть, и не сразу считывается замороченным сознанием, однако бессознательным читается очень даже отлично…
Пока Растов разглядывал суровые байкальские дали, пока он следил за роением ботов, организующих качественный досуг зрителям российского визора, на красный ковер вызвали… майора госбезопасности Илютина.
Вот тут уже было не до «мыслей»…
При упоминании фамилии отважного майора Растов отвлекся от метафизики и вновь стал весь внимание.
В конце концов, теперь они были с Илютиным не чужими.
«А ведь поначалу показалось: сухарь и задавака этот Илютин», – вспоминал Растов свои первые впечатления от знакомства с нынешним героем на планетоиде Фраский-Лед.
Илютина наградили тем же самым званием Героя России, которое обещали и Растову.
И такая же точно Золотая Звезда полагалась Илютину за его ратные труды…
«В который уже раз будем с ним как братья-близнецы», – с иронией подумал Растов.
Но тут же сам себя поправил: «Хотя не факт, что встретимся еще хоть однажды… Это ведь армия, великая и непредсказуемая, как ветер в океане».
Тем временем Илютин, сияя, казалось, всем телом сразу, решил воспользоваться возможностью «сказать два слова» (от каковой отказались все предыдущие кавалеры-скромники).
Майор подошел к микрофону и дрожащим от волнения голосом произнес:
– Я благодарен… И я… гм-гм… хотел сказать, что я… гм-гм… родился на Махаоне… Но все детство, с двух лет и до окончания школы… я провел в поселке Листвянка. Это… гм-гм… несколько километров отсюда… Мой отец был инструктором на шоу байкальских нерп, мама – зоотехником… Для меня… гм-гм… все это – Родина… И в большом смысле… И в малом.
Если бы Растов был внимательней, он бы заметил: по розовому, тонкогубому и, в сущности, довольно отталкивающему – с точки зрения насаждаемых журналами представлений о красивом – лицу майора Илютина бегут слезы.
Илютину долго аплодировали зрительские трибуны. Как видно, там было немало польщенных уроженцев поселка Листвянка…
Потом награждали осназовцев, имена которых ничего Растову не сказали. Разве что фамилия Степашин показалась смутно родной…
«Но где и когда я мог видеть этого самого Степашина, ходячую гору мускулов с лицом заядлого школьного двоечника?»
А вот кто такой Роман Селезнев, Растов очень даже помнил.
Как же! Хобот! Хоботище!
Оказывается – о чем сообщил собравшимся Пантелеев, – пилотирующий «Орлан» Селезнев тоже попал в двигатель «Пуговицы». Меткий, стервец!
Затем косяком пошли японцы с линкора «Ямато» – вежливые, некрупные, с гуттаперчевыми спинами (все они непрестанно кланялись), в красивых парадках с серебряными аксельбантами.
Некоторые потешно говорили по-русски.
Конечно, они могли бы держать речь и по-японски – «Сигурды» справились бы.
Но им, нечеловечески вежливым и адаптивным, очень уж хотелось сделать зрителям приятное…
– Этиму ретом ми увидири героисуму рюсики рюдей, – говорил капитан третьего ранга Камуи Кодзи, он был похож на освоившего прямохождение варана. – Но этиму сенитябири ми увидири рюсики героисиму невироятини!
Растов знал, что у японцев в алфавите нет буквы «л» и что они в массе своей не умеют ее произносить. Поэтому и «рето», поэтому «рюдей».
Также ему было известно и другое: в том памятном бою на планете Арсенал линкор «Ямато» погиб.
И хотя половине экипажа удалось спастись, потери были большие и в Директории Ниппон объявлен национальный траур…
«Поди, у них и до сих пор тот траур не закончился», – предположил Растов. Архипелаг Фиджи научил его: японцы все делают основательно. Наверное, и скорбят тоже…
После японцев настала очередь… Лунина.
Нужно ли говорить, что если бы только им, военным, стоящим на церемониальном моле мыса Хобой, было разрешено кричать, топать ногами и хлопать так же, как сидящим на трибунах, при упоминании фамилии своего бывшего заместителя, а ныне командира роты, Растов бы делал все это за троих?
Лунину дали орден Боевого Знамени.
Растов знал: он полагается за особую храбрость, за особую самоотверженность и мужество. (Собственно, эту чеканную формулу он когда-то зазубривал в академии перед экзаменом.)
И у Растова не было сомнений: у Лунина они и впрямь особые. А не какие-нибудь «выше среднего».
«Сколько буду жить, не забуду, как Лунин летел в каньон Удав на штабной машине «К-20»! И в мемуарах своих об этом напишу… Если, конечно, доживу до мемуаров».
Взгляд Растова затуманился слезами. Не шелохнувшись, майор сглотнул ком накопившейся где-то в гландах сентиментальности. И, влажно сморгнув, посмотрел на трибуны.
В этот момент ему вдруг показалось, что Нина смотрит на него. Ее взгляд был одновременно и нежным, и суровым – так умела глядеть только она.
«Нет, ради Нинки я просто обязан дожить до мемуаров… Иначе будет нечестно».
Тем временем Пантелеев вызвал на красный ковер… Комлева!
Он был высок, статен и ухожен, словно актер, исполняющий роль Комлева в популярном сериале.
На его парадной форме по-прежнему не было ни одной медальки, ни одного ордена. Только значок – тот самый, о десяти глубоких рейдах.
Еще минута – и на голубом сукне комлевской парадки засияло Боевое Знамя…
Где и когда отличился Комлев – Растов, к стыду своему, прослушал.
Но майор почему-то не сомневался: это было что-то глубоко секретное. Что-то, требующее напряжения всех умственных, душевных и физических сил…
Когда церемония награждения приблизилась к самому своему концу, а Растову стало уже ясно, ну совершенно точно ясно, что про него, да, забыли, наверное, что-то напутали раньше или, может, какое-то недоразумение, над церемониальным молом разнесся скудный на оттенки, но зато намертво врезающийся в память голос адмирала Пантелеева:
– Награждается… майор бронетанковых войск… Константин… Растов!
Растов прямо-таки затылком почувствовал, как за ним устремились трансляционные боты: два со светом, два – с камерами.
На негнущихся ногах он покинул свое место и зашагал по направлению к маршалу Плиеву, к золоченой трибуне, на красный ковер.
От тщательно выбритого маршала пахло одеколоном «Мисхор».
Ладони маршала были теплыми и сухими, как деревянные весла дачной лодки…
А потом они с Плиевым обнялись, и маршал что-то вполголоса говорил ему про то, что «всегда знал», и про то, что Растов «не посрамил батьку-то»…
Майор толком не помнил, как вернулся в строй.
Помнил только, что мать и Нина хором скандировали на трибуне: «Кос-тя! Кос-тя!»
Последним – сразу вослед Растову – шел произведенный в кавторанги Бондарович, которому тоже что-то хорошее от страны полагалось.
А когда Бондарович скрылся – а сделал он это, подтверждая реноме разведчика, легко и быстро, без расшаркиваний, – лавиной обрушился оркестр, и с неба, прямо на темя присутствующим, посыпался яркий фейерверк, обстоятельный и громкий.
А над серой скальной громадиной мыса Хобой, прямо над каменными ликами героев, расцвел в темном небе триколор из цветных люминесцирующих дымов.

На банкете Растов ел как не в себя.
– Холодно, черт возьми, на этом вашем Байкале! И позавтракать, конечно, надо было, – приговаривал он, жадно уминая канапе с соленой рыбой, сыром и оливками, блины с икрой, куриные фрикадельки и шпажки шашлычков.
– Так сентябрь, Костя…
Рядом с ним хлебала сбитень из бокала для шампанского Нина. И она нагребла себе полную с горкой тарелку, ведь продрогла – а все потому, что предпочла теплой одежде красивую и тоже не позавтракала (собственно, Растов с Ниной не позавтракали вместе – потому что проспали).
– Ну, как вы тут, мои тусики-котусики? Ого, вижу, голодненькие? – сзади подкралась мать. На вид ей трудно было дать больше тридцати пяти, и лишь глаза, усталые и потерянные, развеивали иллюзию.
В правой руке у нее пунцовел изрядно полный бокал французского мерло. В левой – белела тарелка с несколькими шариками брюссельской капусты (диета!).
– Слушай, а где, собственно, папа? – спросил Растов, наклонившись близко-близко к уху матери.
– О, я бы тоже хотела это знать! Он еще перед началом церемонии позвонил мне, сказал, что задерживается. Дескать, у него дело государственной важности и можно начинать без него. Но к твоему награждению будет обязательно… Поэтому-то тебя и сдвигали все время, из начала в конец… Ждали, когда Саша приземлится… Хотели сделать ему приятное. Чтобы он сам твое награждение увидел… А не по визору.
– То есть ты не волнуешься? – то ли вопросительно, то ли утвердительно, он сам не мог понять, сказал Растов.
– Волнуюсь. Но не сильно… Я за эти годы видела тысячи Сашиных опозданий… Привыкла, – вздохнула мать.
– Ты у меня самая лучшая, – сказал Растов и чмокнул мать в наливную щеку молодухи. Щека пахла пудрой.
Тем временем оркестр заиграл «В парке Чаир» – шлягер, вошедший в моду накануне войны и после нее приобретший зловещую неотвязность.
Растов пригласил Нину на танец.
Когда они вернулись к своим тарелкам с недогрызенным, недожеванным, недовысосанным, оказалось, что рядом с ними обосновался капитан Бондарович.
Несмотря на праздничность момента, кухню ресторана «Бурятия» и блистательное общество, Бондарович был угрюм, как ноябрьский вечер на сельском кладбище.
Он играл желваками, глядел куда-то в стену и закуске явно предпочитал выпивку.
– Как настроение, капитан? – спросил Растов.
– Да какое у меня может быть настроение, когда мы тут с тобой бухаем, а эскадра Трифонова – по сей день неизвестно где?! Линкор «Суворов», авианосец «Рюрик», Второе гвардейское авиакрыло! Пропали! Нет их! Да плюс Глагол – по-прежнему в Х-блокаде! – выпалил Бондарович и как-то очень неряшливо высморкался в салфетку.
В разговор внезапно вмешался Комлев, который совершал обстоятельную потраву лангустинов, разложенных на красивом блюде, что стояло прямо напротив Бондаровича, и стал невольным слушателем страстной тирады капитана.
– Знаете, мой дед, простой сельский священник из Могилева, любил говорить, что степень беспокойства человека прямо пропорциональна мере его атеизма, – спокойно сказал Комлев. – Если человек думает, что все в этом мире зависит от него и Бога нет, он беспокоится очень сильно, случается даже, убивает его это беспокойство… А если человек вспоминает, что в мире существуют не только люди и чоруги, но и Бог, который плачет каждой слезой вместе с каждым страдающим человеком и обо всем скверном и опасном знает, его беспокойство всегда делается меньше…
Бондарович долго молчал. Словно бы осмыслял слова Комлева.
Затем налил себе водки в рюмку. Опрокинул рюмку в пасть и сказал:
– Прав был, конечно, ваш дед из Могилева… Но трудно эту мысль в сознании держать. Особый навык нужен… Ежели что, народ, я выпил за то, чтобы он у меня появился.
Растов кивнул.
У него тоже с этим навыком была напряженка.
Ну, точнее, когда как…

Вдруг в кармане Растова задребезжал телефон.
Отвечать страшно не хотелось. Майор пожалел, что не отключил его.
Тем паче, номер был какой-то незнакомый, неопределяемый.
Но тут он вдруг вспомнил про отца – служба охраны Председателя Совета Обороны давным-давно устроила так, что он всегда звонил с поддельного номера.
«Придется взять», – решил Растов и нехотя побрел в сторону холла для курильщиков, чтобы не орать в зале.
– Костя?
– Я!
– Это Юлик Найденко!
– Кто?
– Юлик!
– А? Слышно плохо!
– Юлик! Найденко! Из академии!
– Юлик! Господи! Рад тебя слышать, дружище!
«Видел тебя только что по визору» – вот что ожидал услышать Растов. Но куда там!
Между тем в холле со слышимостью стало получше. И Растов даже начал различать обертоны голоса Юлика.
– Я знаешь… это… Письмо твое получил… Вчера.
– Письмо? Мое? – удивился Растов.
– Ну, то, которое ты мне из Чоругского Домината отправил! Из плена! Если это, конечно, не розыгрыш…
Вдруг перед взглядом Растова встала сюрреалистическая картина: он в крохотной камере-одиночке, рядом – две коробки с тайской едой. Пишет письма в фельдшерском блокноте. Готовится к ментоскопированию. Было ли это в реальности? Или во сне? В холле ресторана «Бурятия», стилизованном под юрту шамана, Растову казалось – второе.
– Не розыгрыш, конечно! Я действительно писал тебе письмо! Я просто поверить не могу, что чоруги его смогли доставить…
– Смогли! Мне Снежанка его по дальней связи показывала! И зачитывала…
– То есть ты сейчас не на Екатерине?
– Нет, я сейчас на Земле. Конкретней – в Москве! Получил в наследство речной трамвай…
– Ух ты!
– Так вот, насчет того письма… Я знаю, что это ты кубок разбил… Давно догадался… Но я тебе еще тогда все простил! Так что ты не заморачивайся… Подумаешь – кубок…
– Ну что же… Спасибо тебе! А на свадьбу ко мне приедешь?
– Говно вопрос! – прокричал Юлик Найденко, старый добрый Юлик. – Ну то есть я хотел сказать – обязы!
В банкетный зал Растов возвратился в компании двоих в штатском. Двойка в черных двойках сразу же разделилась.
Один направился к Пантелееву, который, плавно раскачивая коньячный бокал, о чем-то беседовал с Плиевым.
Другой – к матери Растова. Та вкручивала Нине какую-то пьяную программу (судя по скучающему выражению лица Нины).
На душе у Растова сразу стало тревожно.
– Что тут происходит? – спросил он, глядя на то, как на его изумленных глазах мать из чуточку потрепанной тридцатипятилетней гулены превращается в пятидесятипятилетнюю мать двоих детей и супругу Очень Важной Персоны.
– Костя… Тут…
– Мам, что случилось?!
– Только что позвонили… Из штаба ПКО Земли… Флуггер Александра Павловича пропал с радаров, – еле выговаривая слова, сказала побледневшая Нина.

КОНЕЦ
Ялта – Харьков – Москва 
Сентябрь – декабрь 2013